Не плачь, ястреб - Евгений Адамович Суворов

Я задумался.

– И в самом деле, гордиться мне нечем… Сразу и не поймешь, что я за человек…

– Ни рыба ни мясо, – полушутя-полусерьезно добавил отец и засмеялся.

Я знал отцову привычку преувеличивать достоинства чужих людей и преуменьшать своих, давно привык к этому и не обижался.

Матушка вдруг со стоном заворочалась на печи, тяжело вздохнула, – наверное, увидела какой-то страшный сон и вовремя проснулась.

– Я тебе сколько раз говорила: не рассказывай про Совку! Ох, старик, старик…

Она еще в тот раз была чем-то недовольна, когда отец рассказывал эту историю перед моим отъездом из деревни, и сейчас проснулась или от страшного сна, или для того, чтобы меня защитить, хотя этого вовсе не требовалось, и высказать свое отношение к этой давней истории, которая все время казалась новой. И сразу же уснула, чтобы не мешать отцу рассказывать, а мне слушать. Что-то не нравилось ей, она как будто побаивалась Совку… Чего только ни промелькнуло в моей голове, пока отец молчал несколько минут! Уж не ревнует ли она его к Совке? Он ездил в те края на мельницу, а иногда целую зиму там же работал на лесозаготовках или возил из Саян графит. Мать просто так не будет сердиться…

Я первым нарушил молчание:

– За что она не любит Совку?

– А ты не понял еще? И тут я признался:

– Я чем больше узнаю об этой истории, тем больше загадок у меня появляется.

Отец, как бывало раньше, не стал осуждать меня за непонятливость, сел на своей кровати и все с той же удивительной готовностью сообщил:

– Дело вот в чем, Коля: мать боится, как бы ты не вздумал познакомиться с Совкиной дочерью… По возрасту она тебе как раз в невесты!

Тихая радость медленно стала заполнять мое сильно бьющееся сердце… Отец как будто подсказывал: не в городе моя невеста, а здесь, в каких-то двадцати километрах, если идти напрямки по лесу!

Он еще раньше говорил мне об этом – не о Совкиной дочери, она тогда еще маленькая была, а вообще: что лучше не гоняться за горожанкой, толку все равно не будет!

И свои, и чужие не раз говорили мне: то ли дело – жениться пораньше: дети вырастут, семьи начнут заводить, а ты еще молодой!

Рассказ отца – я его не видел, а только слышал в темноте его негромкий, певучий голос – заставил меня проговорить:

– Я едва удерживаюсь, чтобы не побежать на Бадонки сейчас же, ночью!

– Беги, – насмешливо ответил он.

В его насмешке еще раз прозвучала уверенность, что ничего у меня не выйдет.

Я уже не лежал, а тоже, как отец, сидел на кровати.

– Да в чем тут дело? Ответ последовал не сразу.

– Коля, а ты разве не знаешь, что все Совкины мужья погибли?

– А сколько их было? – тихо-тихо спросил я и все равно почувствовал какую-то неловкость от своего вопроса и даже робость.

– Трое, – тихо и как будто с неохотой сказал отец. Гибель Совкиных мужей казалась неправдоподобной, фантастической. Я что-то начал смутно припоминать об этом, хотя отец, видно, пропускал раньше это место, как будто оно было запретным.

10

Игнат искурил папиросу, похвалил табак и только после этого начал:

– Витю Королькова ты, конечно, не забыл… Говорят, смелым да веселым больше везет, а вот ему, славный был парень, не повезло: под Сталинградом в первом же бою в танке сгорел…

Старик прикурил новую папиросу от немецкой зажигалки – она ему понравилась, и он знал, что сын подарит ее перед отъездом, – пыхнул дымом без всякой охоты и бросил ее в консервную банку, служившую пепельницей. Слова отца Федор принял молча. Тоже перестал курить и в первое мгновение не мог отделаться от странного чувства, что это не Витя сгорел в танке, а он, Федор! Как все совпадает: лейтенант, с которым Федя пас коров, танкист; Витя Корольков погиб танкистом; и он, Федор, закончил танковое училище, прогрохотал на своей тридцатьчетверке через всю Европу и теперь служил в Германии. Сама собой припомнилась, зазвучала песня о трех танкистах, которую так любил Витя Корольков и все бадонские.

Так живут, и песня в том порука,

Нерушимой крепкою семьей

Три танкиста, три веселых друга,

Экипаж машины боевой…

Игнат просверлил Федора глазами, чтобы тот лучше понял, кого потеряла Совка да и вся деревня. Старик знал, что его сын всего насмотрелся, но жалко ему было Витю Королькова.

– Второго Совкиного мужа, Сергея Чупругина, ты тоже знаешь, – продолжал Игнат. – С фронта, как и ты, пришел, можно сказать, целехонький… Погиб в мирное время – на лесозаготовках. Сосна стала падать совсем не так, как ждали, повернулась на пне. Сергей отскочил, а она его достала сучьями… Мужиков, сам знаешь, после войны нету, женщины бедуют, не к кому голову приклонить. Из-за безногого, был случай, разодрались. А у Совки опять новый муж! Третий алятский был, ты его не знаешь. Озеро Аляты переплывал, километр в ширину, а тут у самого берега утонул. Нырнул, ждали, ждали, а его нет. Знаешь, что буряты сказали? Русалкам понравился…

В детстве я слышал рассказы бурят о русалках, живущих в озере и погубивших немало мужчин, и никогда не заплывал далеко.

И еще помнилось, как в праздники, а то и в будний день к моей бабушке – матери отца – приходили ее подружки, такие же старенькие, как она, и часами рассказывали про свою жизнь… Все тогда были добрыми, уступчивыми, и я тоже. Всякий раз какая-нибудь из бабушкиных подружек одаривала меня свежеиспеченным, румяным кренделем. Съедать его сразу жалко: носишься с ним по двору, в кармане подержишь, если, конечно, есть карманы, насмотришься на него, нарадуешься и только потом не торопясь съешь, разделив с кем-нибудь из своих самых верных друзей! Но еще до того как съешь, не один раз вернешься в избу, где сидят за столом с поющим самоваром старухи в широких разноцветных поневах, или подбежишь к скамеечке возле дома, куда они перебрались после чая. Постоишь, послушаешь, о чем говорят, выполнишь какую-нибудь просьбу… Одна из них спросит, слушаюсь ли я отца-мать, собираюсь ли хорошо учиться, помогаю ли всем, кто просит. Бывало, и не ответишь: смотришь, заслушавшись певучим, свободным от забот голосом, и тут уж бабушка выручит – похвалит за что-нибудь, и радуешься: не подвела тебя перед своими подружками, – и горы готов свернуть