Фрамлейский приход - Энтони Троллоп

– Так вот, – продолжал тот, – деньги я добыл, но вы не поверите, на каких условиях. Я одолжил их у Гарольда Смита и никогда, ни в какой крайности больше ни о чем его не попрошу. Он ссудил их только на две недели. Чтобы расплатиться с ним, я вынужден был попросить у вас цену лошади. Марк, я все это делал ради вас.

– И теперь за вашу доброту я должен платить утратой всего, что у меня есть.

– Если вы передадите дело в руки мистера Форреста, то сохраните все вплоть до последнего волоска на лошадиной спине. Сумму придется выплатить целиком, но постепенно, из своего дохода. Вы должны будете подписать серию векселей, с погашением раз в квартал…

– Я не подпишу ни одного векселя, не поставлю свое имя ни под одной бумагой на сей счет, это я решил твердо. Пусть делают что хотят.

Мистер Соуэрби настаивал еще некоторое время, но так ни в чем и не убедил священника. Тот отказывался «улаживать дело» и повторял, что останется во Фрамли и пусть кредиторы действуют против него законным путем.

– Сам я ничего предпринимать не стану, – сказал он, – но, если на меня подадут в суд, я докажу, что и шиллинга из этих денег в руках не держал.

С таким решением он и ушел из «Уонтлейского дракона».

Мистер Соуэрби в разговоре упомянул, что хорошо бы занять у Джона Робартса, но Марк ничего не ответил. Мистер Соуэрби не был тем другом, с которым он намеревался советоваться в делах.

– Я пока не готов говорить о своих возможных действиях, – сказал он. – Прежде я посмотрю, какие шаги предпримут другие.

С этим словами он взял шляпу, вышел, сел на лошадь – ту самую, которая теперь по многим причинам была ему так неприятна, – и медленно поехал домой.

Много мыслей пронеслось у него по дороге, но лишь одна закрепилась прочно. Надо немедленно рассказать обо всем жене. Слишком жестоко оставлять ее в неведении до тех пор, когда пристав явится забрать его в тюрьму или когда кровать, на которой они спят, вытащат из-под них для продажи с молотка. Да, он расскажет ей все, немедленно, покуда решимость не ослабела.

Марк спешился во дворе и, увидев в дверях кухни горничную, попросил ее передать хозяйке, чтобы та зашла в кабинет. Он не хотел терять и получаса, за время которых его решимость будет слабеть. Если человек обречен утонуть, не лучше ли утонуть сразу и покончить с этим?

Миссис Робартс нагнала его у входа в кабинет и успела тронуть за руку.

– Мэри сказала, ты меня звал. Я работала в саду, она поймала меня на входе в дом.

– Да, Фанни, я хотел с тобой поговорить. Сядь ненадолго.

И он, пройдя через комнату, поставил свой хлыст на всегдашнее место.

– Марк, что-нибудь случилось?

– Да, родная моя, да. Сядь, Фанни, мне удобнее будет говорить, если ты сядешь.

Однако бедняжка не хотела садиться. Муж упомянул о неприятностях, и она хотела стоять, держась за него.

– Хорошо, хорошо, я сяду, если нужно. Только, Марк, не пугай меня. Отчего у тебя такое несчастное лицо?

– Фанни, я поступил очень дурно. Я сделал чудовищную глупость и, боюсь, навлек на тебя ужасную беду.

Он отвернулся и закрыл лицо руками.

– О Марк, милый мой, драгоценный! Что случилось? – И она, вскочив с кресла, встала перед ним на колени. – Не отворачивайся от меня. Скажи мне, и мы разделим эту беду на двоих.

– Да, Фанни, я должен тебе все рассказать, но не знаю, что ты будешь обо мне думать, когда узнаешь.

– Я буду думать, что ты мой муж, Марк. Я буду думать об этом… в первую очередь об этом, что бы ни случилось. – Она погладила ему колени, и посмотрела ему в лицо, и, поймав его руку, сжала ее в своих. – Даже если ты сделал глупость, кто тебя простит, если не я?

И он рассказал все, начиная с вечера, когда мистер Соуэрби пришел к нему, и дальше про векселя, а затем про лошадей, так что бедная жена совершенно запуталась в сложности его расчетов. Она никак не могла вникнуть во все подробности, не могла и вполне разделить его негодование против Соуэрби, поскольку не понимала, что значит возобновить вексель. Она хотела знать только, сколько муж должен выплатить, и быть уверенной, что он никогда больше не войдет в такие долги.

– И сколько же это все вместе, милый?

– Эти люди требуют от меня девятьсот фунтов.

– Это же огромная сумма!

– И еще есть сто тридцать фунтов ссуды, которую я взял в банке за лошадь, и еще некоторые долги, полагаю небольшие, но теперь с меня потребуют все до последнего шиллинга. Если придется уплатить полностью, то выйдет тысяча двести или тысяча триста фунтов.

– Это твой годовой доход, Марк, даже и с пребендой. – То были ее единственные слова укоризны, если можно их так назвать.

– Да, и требуют их люди, не знающие жалости. Только подумать, что я влез в такие долги, сам ничего не получив! О Фанни, что ты будешь обо мне думать!

Однако она заверила, что не станет думать о нем хуже… никогда даже в мыслях его не упрекнет… и ее вера в него ничуть не поколеблется. Разве он не муж ей? Она так рада, что знает всё и может теперь его утешить. И она впрямь его утешила. Он уже чувствовал, что бремя на его плечах становится легче с каждым произнесенным словом. Так всегда бывает. Бремя, способное раздавить одного, становится легче перышка, когда его несут двое, каждый из которых готов принять на себя более тяжелую часть. Разве не в этом одна из главных целей брака – вместе нести все тяготы? Ибо нет большей глупости, чем утаивать печали.

Его жена радостно, бодро, благодарно приняла на себя долю его ноши. Нести вместе с ним его беды было для нее легко, а вот знать, что у него есть неведомые ей беды, – это было бы невыносимо.

Потом они обсудили, как им выкарабкаться из ужасных денежных затруднений. Как истая женщина, миссис Робартс тут же предложила отказаться от всех излишеств. Продать лошадей; коров оставить, но продавать получаемое от них масло; продать коляску и уволить конюха. Что лакея придется уволить, было так очевидно, что почти не обсуждалось. Но оставался дом в Барчестере, почтенная обитель