В плену у нарцисса - Елизавета Анатольевна Павлова

– Не марайся об это дерьмо, Костик. Не сейчас. Я поговорить с ним хочу.

Костик явно расстроился, свирепо зыркнул на Горденко из-под нависающего лба и неохотно уселся в кресло.

– Я никогда ее не бросал. Она для меня всегда была моей любимой звездочкой. Я мир был готов к ее ногам сложить. А ты…

Вышницкий болезненно оскалился, как будто ему в бок воткнули нож, и занес ладонь с растопыренными пальцами над лицом Горденко. Видно было, что ему хотелось выдавить тому глаза. Но Вышницкий сдержался, опустил руку и продолжил:

– Ты отнял у меня самое ценное, что было в моей жизни. Я никого так сильно не любил и никогда не полюблю. Эта девочка была моим сердцем. А теперь у меня ничего не осталось внутри. Выжженная земля. И это сделал ты. И теперь ты – мой заклятый враг. Даже в голове не укладывается, какое ничтожество стало моим врагом. Удивительно, я всегда уважал своих врагов, потому что они были моего уровня. А ты… Ты ничтожество. Поэтому я не буду с тобой бороться, я просто раздавлю тебя, как вонючего клопа.

– Убьете меня? – выпустив струйку крови изо рта, спросил Горденко.

– Думаешь, что так легко отделаешься? Думаешь, я тебя в лес сейчас везу, чтобы убить тебя, поганца, и закопать там?

У Горденко по коже пробежали мурашки. Он живо представил лес, лопату, яму и нависших над собой головорезов Вышницкого.

– Нет, – продолжал тот. – Я пока садиться в тюрьму из-за такой мрази, как ты, не собираюсь, да и просто умереть – было бы слишком легко для тебя. Я сначала отниму у тебя все. В мире бизнеса все отвернутся от тебя. Тебя не пустят ни в один приличный дом. Отовсюду будут гнать, как паршивую собачонку. Ты потеряешь все. Абсолютно все – деньги, связи, перспективы. С тобой не захочет иметь дело ни один заказчик. Тебя не пустят ни в один приличный клуб. Ты будешь медленно скатываться на дно, теряя к самому себе уважение, находясь под беспрестанным надзором моих ребят, которые будут неотрывно следить за тобой и время от времени катать на этом спринтере. Ты сам будешь хотеть, чтобы тебя убили. И если мне будет этого мало, если моя душа не найдет утешения, вот тогда я убью тебя. Вывезу в лес и буду резать тебя на куски, медленно, мучительно, – с этими словами Вышницкий вплотную приблизил свое лицо к лицу Горденко.

От его взгляда Горденко прошиб ледяной пот, столько ненависти, отвращения и боли было в этих глазах. Не оставалось никаких сомнений в том, что Вышницкий не оставит его в покое.

Спринтер закачало, видимо, от езды по неровной дороге. В нос ударил неприятный запах гнили. Вышницкий приподнял шторку, выглянул в окно и ехидно улыбнулся:

– Мы приехали туда, где тебе самое место. Костик, вломи ему напоследок, и вышвырните его из машины.

Костик радостно встрепенулся, подскочил к Горденко, со всей дури ударил его чуть ниже виска и в живот, затем схватил за шиворот. Другой головорез в это время уже открыл дверь. Кто-то со всей дури пнул Горденко под зад так, что он вылетел из машины и упал на землю. Следом, словно метательный диск, вылетела бейсболка, приземлившись рядом с ним. Спринтер рванул с места и умчался прочь.

Горденко поднялся на четвереньки и дополз до стенки ржавого контейнера. С трудом перевернулся и сел, уперевшись спиной в железный борт. Он окинул взглядом территорию. Это была свалка. Его привезли и выбросили сюда, как мусор.

– Кто это тебя так? – донесся хриплый голос из сумерек. Затем раздался приглушенный кашель.

Голос шел с другого торца контейнера. Горденко с трудом встал и, шаркая, подошел к сидящему человеку. Он решил, что это местный бездомный обитатель свалки.

Горденко какое-то время вглядывался в его лицо, потом тяжело приземлился рядом.

– Курить есть? – спросил незнакомец.

– Не курю, – ответил Горденко.

– Жаль.

В этот момент Горденко заметил, что его собеседник был хоть и потрепанный, но довольно интеллигентного вида. Да и привычного запаха бомжа от него не было.

– Я Илья, а тебя как зовут? – спросил Горденко.

– Паша.

– Что ты здесь забыл, Паша?

– Мне здесь самое место, – отозвался он. – А тебя за что так?

– Они тоже считают, что мне здесь самое место. Кстати, где мы находимся? Что за свалка?

– Северная Самарка.

– Ясно. Ты здесь живешь?

– Нет. Я живу за промзоной. Я не бездомный. Пьющий, да. Сильно пьющий. Но не бездомный. Просто прихожу иногда сюда. Я тут успокаиваюсь.

– Это тебя запах местный так успокаивает?

– Меня здесь все успокаивает. Меня все выбросили из своих жизней, как этот вот мусор. Я тут как будто среди своих. Еще собак тут подкармливаю. Бродячих псов со свалки. Их ведь тоже выбросили.

– И каково это?

– Что?

– Все потерять? Когда тебя отовсюду выбросили? Каково это оказаться на дне? – Горденко повернулся к своему собеседнику и ждал ответа, будто он решал его судьбу.

Паша какое-то время размышлял, потом ответил:

– Ты знаешь, Илья, на дне не так уж и плохо. По крайней мере, каждый день у тебя есть цель – выбраться и выжить. И ты не ждешь, что будешь кому-то нужен. Потому что на дне ты никому не нужен. Приходится рассчитывать только на себя. На дне тебя больше никто не предаст и не подставит. Потому что те, кто мог, уже это сделали.

– А если оказываешься на дне, потому что сам кого-то предал?

– А мы все кого-то предаем. Если мы не такие, какими нас хотят видеть близкие, мы предаем их, а они, не принимая нас настоящих, предают нас. Если мы такие, какими нас хотят видеть, но не такие, какие есть на самом деле, мы предаем и себя, и их, потому что и тех, и других обманываем. Я вот пошел по первому пути. Просто был собой. И со мной настоящим остались только бродячие псы.

– Ты добрый и мудрый. Я бы хотел такого друга, – Горденко слегка ударил Пашу по плечу.

Паша улыбнулся.

– У тебя ведь нет друзей. Так?

– Откуда ты знаешь?

– По глазам вижу. Пустыня Сахара у тебя там. Бескрайняя. Вечная. Тебе как будто все не по нутру. Тебя как будто не научили любить и дружить. Не рассказали об этом, не дали душевного тепла и утешения, когда ты в этом больше всего нуждался. Не обняли. Не выслушали. Вот ты и живешь теперь в своей пустыне, не знаешь, чего ищешь, и сжигаешь своим беспощадным солнцем тех,