В плену у нарцисса - Елизавета Анатольевна Павлова

пощечину со словами: «Дура баба, пацана кто растить будет?!» – по правде сказать, Лариса и не собиралась прыгать, а только показать всем, как сильно она несчастна, однако на маленького мальчика эта история произвела сильное впечатление. Он разрыдался, и соседи все наперебой утешали его, обнимая, подсовывая конфеты и печенье. Потом Лариса всем говорила, что она лечит депрессию. На деле же «лечение» заключалось в том, что она на ночь пила валерьянку, которую сама себе прописала, а депрессия представляла собой бесконечные жалобы подругам на свою несчастную жизнь. Маленький Илюша рос как трава в огороде. Через 5 лет после ухода Горденко-старшего Лариса снова вышла замуж, и еще через год у Ильи появилась сводная сестра Наташа. Лариса души не чаяла в дочери, любила ее до самозабвения и так же до самозабвения ненавидела сына.

Когда он стал старше, и черты лица оформились, мать часто говорила ему: «Весь в папашу». Она как будто радовалась каждому промаху сына, словно это подтверждало, каким же никчемным был его отец. Лариса очень любила рассказывать о том, какие хорошие и умные сыновья у ее подруг и коллег, и какой бестолковый на их фоне ее непутевый сын. «Когда мне коллеги рассказывают про своих детей, мне стыдно даже признаться, что у меня есть такой вот сын», – сказала она однажды Илье, вернувшись после родительского собрания, где узнала о не самой лучшей успеваемости своего ребенка. И лишь однажды, когда он победил в соревнованиях по вольной борьбе, взяв медаль за 1 место на всероссийском соревновании, она улыбнулась ему и с гордостью сказала, явно позируя перед другими мамашами: «Сынуля мой, хоть что-то тебе от меня досталось – характер победителя», – и почти ласково потрепала его по волосам. Горденко навсегда запомнил этот момент – момент своего единственного триумфа в глазах матери, когда он был лучше всех, и за это его хоть на мгновение, но полюбили и признали его значимость.

Он никогда не бил ни Ларису, ни Наташу. Мать оговорила его. Но приступы агрессии у Горденко действительно были: когда он кричал, ломал мебель и закрывался в комнате, падая на кровать с надрывными рыданиями. А Лариса в такие моменты говорила: «Твой папаша тоже был слюнтяем и нытиком».

С отчимом у Горденко были нейтральные отношения. Он был добрым, но немного затюканным человеком, работал вахтовым методом, поэтому бо́льшую часть времени вообще отсутствовал дома. А во время нападок матери тихо говорил Горденко: «Когда-нибудь она поймет, что ты хороший», – и совал ему в карман конфеты или деньги на мороженое.

Единственным человеком, кто по-настоящему любил маленького Илью, была его бабушка. Она баловала его, защищала перед матерью и всегда была на его стороне.

Когда бабушка приезжала к ним из Волгограда, или, когда они летом ездили к ней на несколько недель, Горденко был по-настоящему счастлив. Она всегда говорила ему: «Ты вырастешь и еще покажешь им всем. Они будут локти кусать, что не разглядели, а ты будешь богатым и сильным, и никто из твоих сверстников и в подметки тебе не будет годиться, и все будут тебя любить и в рот тебе заглядывать. Попомни мое слово, внучок. Ты еще покажешь им всем». Бабушки не стало, когда Горденко было 14. Тогда же он твердо решил, что уйдет из дома, как только ему исполнится 18, и станет богатым и сильным, самым лучшим, как сулила бабушка.

Из воспоминаний о детстве Горденко вытащил очередной звонок. Давыдов.

– Только не говори, что что-то опять стряслось.

– Пока непонятно. Наш основной и на сегодняшний день единственный крупный заказчик Юркович хочет с тобой встретиться, чтобы обсудить перспективы расширения проекта по застройке коттеджного поселка.

– Отлично же. А почему тогда непонятно?

– Место, где он хочет встретиться, сильно настораживает.

– Не томи.

– На фуршете по случаю выставки картин Альбины Вышницкой, организованной ее отцом.

– Черт! Да он просто глумится над нами!

– Надо идти, шеф. Может, он и глумится. А может, реально хочет продолжать работать с нами.

– Как, по-твоему, я там появлюсь? Ты не в курсе, почему я переехал? Не в курсе, что происходит?

– Я в курсе, а он – нет. Вышницкий не распространяется о том, что произошло. Знают только его приближенные.

– От нас все отказались. Остался только Юркович. Думаешь, до него не дошли слухи, почему остальные разорвали с нами контракты?

– Я же говорю, Вышницкий причины никому не называл.

– Они же не идиоты. Догадаться не сложно.

– Юркович точно догадается, если я откажу ему во встрече или буду настаивать на другом месте и другом времени. Вышницкого не будет ни на выставке, ни на фуршете. Он сейчас в больнице.

– Вот это новость! Опять инфаркт?

– Деталей не знаю. Знаю, что позавчера его увезли в больницу прямо из офиса, но сейчас вроде состояние стабилизировалось.

– Откуда ты это знаешь?

– Мне сказал об этом Юркович.

– Очень похоже на западню, но, видимо, надо рискнуть. Юркович всегда был себе на уме и ни с кем особо не контактировал. Он уже инвестировал кучу денег в этот проект. При всем уважении к Вышницкому, ни один бизнесмен не станет жертвовать такими суммами.

– Вот и я про то же. Тебе стоит пойти, Илья. Все-таки крупная сделка на кону.

* * *

Такси премиум-класса плавно остановилось у входа в галерею. Водитель вышел и открыл дверь, учтиво выпуская пассажира.

Из машины в холодные сумерки октября вынырнул одетый в дорогой смокинг и роскошные туфли-оксфорд молодой мужчина. Он явно был взволнован и осмотрелся по сторонам, будто выискивая кого-то. В этом городском франте многие знакомые с трудом узнали бы Горденко. Он специально приехал после официальной части, когда гости из галереи плавно переместились в примыкающий к ней ресторан на фуршет. Юркович был уже там и ждал его.

Чтобы попасть в ресторан, нужно было пройти через галерею, где были выставлены картины Альбины. Горденко быстро шел через ярко освещенный зал, стараясь не смотреть на стены – он не хотел думать о ней. Некоторые гости все еще были в галерее, рассматривали картины, потягивая шампанское из хрустальных бокалов и вели светские беседы.

Перед входом в ресторан взгляд Горденко все же упал на одну из картин, на которой был изображен трамвай на фоне старого города под проливным дождем и силуэт стройной девушки под зонтом. Горденко невольно остановился. «Дождь в старом городе». Ее название Горденко знал, и не читая табличку. Над этой картиной Альбина работала в своей мастерской в мансарде на Петроградке незадолго до смерти. Она очень гордилась своим творением, и