Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

проблемы патологического: «Каждую секунду в нас содержится куда больше физиологических возможностей, чем предполагает физиология. Но чтобы они открылись нам, требуется болезнь» [76, 11]. Физиология – наука о функциях и аллюрах [то есть повадках и поступях] жизни. Но именно жизнь демонстрирует физиологу множество повадок, законы которых ему предстоит кодифицировать. Физиология не может предписать жизни лишь те повадки, чей механизм ей понятен. Болезни – это новые повадки жизни. Без болезней, которые непрерывно обновляют и расширяют исследовательское поле, физиология ходила бы исключительно по уже проторенным тропинкам. Однако предшествующая мысль может трактоваться иначе, хотя смысл едва ли поменяется. Болезнь делает для нас наглядными нормальные функции в тот самый момент, когда она не позволяет нам их осуществлять. Болезнь лежит в основании той спекулятивной чуткости, которую жизнь проявляет по отношению к жизни через посредничество человека. Если здоровье – это жизнь в молчании органов, то, строго говоря, не существует науки о здоровье. Здоровье – это органическая невинность. Как и всякая невинность, она должна быть потеряна, чтобы познание стало возможным. Физиология начинается с удивления, что, согласно Аристотелю, верно для всякой науки. Но подлинное удивление жизни – это тревога, провоцируемая болезнью.

Мы не преувеличивали, когда во введении к этой главе заявили, что концепции Лериша, рассмотренные в исторической перспективе, могут приобрести неожиданные очертания. Отныне кажется невозможным, чтобы философское или медицинское исследование теоретических проблем, возникающих в связи с феноменом болезни, могло игнорировать концепции Лериша. Рискуя оскорбить людей, для которых интеллект проявляется только через интеллектуализм, повторимся: если отбросить критику, затрагивающую отдельные нюансы, значимость теории Лериша состоит в том, что этот врач выстраивает теорию техники, в рамках которой техника понимается не как покорная служанка категоричных приказов теоретического знания, но становится советницей и вдохновительницей, привлекающей внимание к конкретным проблемам и указывающей исследователю на проблемы, не вынося никакого предварительного суждения касательно их теоретического решения.

V. Выводы из теории

«Медицина, – утверждает Сигерист, – тесно связана с культурой в целом, и любая трансформация медицинских представлений обуславливается изменением идей, составляющих конкретную эпоху» [107, 42]. Только что изложенная нами теория, одновременно медицинская, научная и философская, идеально подтверждает этот тезис. Представляется, что она одновременно удовлетворяет множеству интеллектуальных требований и постулатов того исторического и культурного момента, в который она была сформулирована.

В этой теории прежде всего проявляется рационалистический оптимизм, согласно которому зло не обладает какой бы то ни было реальностью. Отличительной чертой медицины XIX века (особенно до наступления эпохи Пастера) оказывается ее решительно монистский настрой. Вопреки ятрофизикам и ятрохимикам медицина XVIII века оставалась (за счет влияния анимистов и виталистов) дуалистичной, она была своеобразным медицинским манихейством. Здоровье и Болезнь сражались за человека, как Добро и Зло – за Мир. Не без удовольствия мы находим в анналах медицинской истории следующий пассаж: «Парацельс – иллюминат, ван Гельмонт – мистик, Шталь – пиетист. Каждый из них предложил гениальные инновации, но подвергался влиянию среды и наследовал определенным традициям. Оценка реформаторского вклада трех перечисленных великих мужей затрудняется невозможностью отделить их научные взгляды от религиозных верований. <..> Нельзя с уверенностью утверждать, что Парацельс не уверовал, будто нашел эликсир жизни. И вполне достоверно известно, что ван Гельмонт считал здоровье спасением, а болезнь – грехом, а Шталь, вопреки силе своего ума, прибегал в Истинной теории медицины (и делал это куда чаще, чем следовало бы) к концепции первородного греха и греховности человеческой природы» [48, 311]. «Чаще, чем следовало!» – отмечает автор, бывший обожателем Бруссе, заклятого врага любой медицинской онтологии. Отказ от онтологической концепции болезни, выступавший негативным следствием утверждения о количественном тождестве нормального и патологического, в сущности означает отказ признать существование зла. Разумеется, мы не подвергаем сомнению, что терапия, опирающаяся на научные методы, занимает более высокое положение, чем магия или мистика. Верно, что при необходимости действовать куда лучше знать, чем быть в неведении, и в этом отношении ценность философии Просвещения и позитивизма даже не обсуждается. Не может идти и речи о том, чтобы освободить медиков от изучения физиологии и фармакодинамики. Крайне важно не смешивать болезнь с грехом или проявлениями демонического. Но из посылки о том, что зло не существует, не следует, что само понятие зла лишено смысла; что среди жизненных ценностей нет отрицательных ценностей; что патологическое состояние есть не что иное, как нормальное состояние.

Аналогичным образом теория, рассмотренная нами, выражает гуманистическое убеждение, согласно которому воздействие человека на среду и на самого себя может и должно стать полностью прозрачным в рамках познания этих последних. Кроме того, это воздействие должно быть приложением науки, уже оформленной в качестве института. Согласно Лекциям о диабете, очевидно, что утверждение о реальной однородности и непрерывности нормального и патологического требуется, чтобы физиология в качестве науки могла обоснованно руководить терапией, используя науку о патологии в качестве посредника. В этом усматривается непризнание того факта, что даже в рамках нетеоретической деятельности – прагматики или техники – человеческое сознание обладает возможностью совершать инновации и теоретический прогресс. Отказывать технике в какой бы то ни было самостоятельной ценности, за исключением ее задачи воплощать наши успехи на поприще теории, – значит сделать полностью непознаваемой сбивчивую поступь познавательного прогресса и подчинение науки политической власти, которое столь часто констатировали позитивисты, выражая сожаление по этому поводу. Если бы в своей дерзости техника, игнорирующая любые препятствия, встречающиеся у нее на пути, постоянно не забегала вперед относительно осторожного кодифицированного познания, то нерешенных научных проблем, разгадка которых приносит столько изумления, ведь ей предшествовало столько провалов, было бы куда больше. Эта идея, восходящая к эмпиризму – философии интеллектуального авантюризма, представляется верной и сегодня, но как раз она не признается экспериментальным методом, испытывающим чрезмерное и реакционное искушение рационализировать себя[12].

Было бы несправедливо упрекать Бернара в том, что он не признавал влияние клинической практики на физиологию. Он признает, что отправной точкой для его экспериментов с гликемией и выработкой глюкозы в организме животного было наблюдение за диабетом и примечательной диспропорцией между получаемыми углеводами и глюкозой, выводимой через мочу. Сам же Бернар и предлагает следующий общий принцип: «Для начала необходимо поставить медицинскую проблему, как она намечается при наблюдении за больным, а затем – экспериментально проанализировать патологические явления, стремясь дать им физиологическое объяснение» [6, 349]. Так или иначе, для Бернара патологический факт и его объяснение обладают разным теоретическим достоинством. Патологическое явление не столько требует нового объяснения, сколько проверяет на прочность или подтверждает существующее объяснение соответствующего физиологического явления. Это становится более очевидным в следующем пассаже Бернара: «По сути болезни –