Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

физиологические явления, погруженные в новые условия, которые необходимо определить» [6, 346]. Для знающего физиологию болезнь подтверждает его физиологическое знание, но не учит ничему новому, поскольку в здоровье и болезни имеют место одни и те же явления, за исключением сопутствующих им условий. Дела обстоят так, как если бы мы желали определить суть явления, абстрагируясь от любых внешних условий; как если бы конкретные условия были маской или рамкой, которая не меняла бы стоящий за ними лик или общую картину. Чтобы прочувствовать всю значимость отдельных формулировок, следует сравнить это утверждение с ранее процитированным высказыванием Лериша: «Каждую секунду в нас содержится куда больше физиологических возможностей, чем предполагает физиология. Но чтобы они открылись нам, требуется болезнь».

Благодаря случайной библиографической находке мы вновь радостно констатируем, что наиболее парадоксальные на первый взгляд тезисы имеют свою традицию, через которую просматривается их логическая необходимость. Когда, пользуясь своим научным авторитетом, Бруссе поддерживает теорию, ложащуюся в основу физиологической медицины, эта теория провоцирует возражения со стороны почти неизвестного в то время врача Виктора Прюса (в 1821 году он получит награду Медицинского общества Гара за конкурсное исследование, посвященное строгому определению понятий воспаления и раздражения, а также их важности для практической медицины). После того как Прюс оспаривает, что только физиология служит естественным основанием медицины, что только она может лечь в основу изучения связей между симптомами и их смысла, что патологическая анатомия выводится из познания нормальных явлений, что возможность предсказать возникновение заболевания основывается на знании физиологических законов, он добавляет: «Если мы желаем исчерпывающе рассмотреть вопрос, выбранный в качестве темы настоящей статьи, нам остается показать, что физиология не просто не может лечь в основу науки о патологии, но в действительности скорее рождается из последней. В силу влияния, которое болезнь органа или полная остановка его работы оказывает на функции организма, мы можем оценить его общее значение. <..> Например, экзостоз, пережимающий и парализующий зрительный нерв, плечевой нерв или спинной мозг, может указать нам, в чем состоит их назначение. Бруссонне перестал запоминать имена существительные, а, когда он умер, при вскрытии в лобной доле его мозга обнаружился абсцесс, из-за чего мы приходим к мысли, что именно это место отвечает за удержание существительных в памяти. <..> Таким образом, как раз патология – при содействии анатомической патологии – творит физиологическое знание. Именно она ежедневно исправляет ошибки физиологии и способствует ее развитию» [95, L].

Написав Введение в изучение экспериментальной медицины, Бернар не просто хочет заявить, что практическая эффективность и наука идут рука об руку, но также хочет показать, что наука тождественна открытию законов, лежащих в основе явлений. В этом отношении между Бернаром и Контом царит полное согласие. Концепция, называемая Контом «доктриной условий существования», у Бернара получает имя «детерминизм». Бернар хвастается, что первым ввел это понятие в обиход французских ученых: «Думаю, что я первым воспользовался этим словом, но оно используется и философами, понимающими его иначе. Следует зафиксировать его смысл в моей будущей книге О детерминизме в науках. В общих чертах, это будет второе издание моего Введения в экспериментальную медицину» [103, 96]. Вера во всеобщий характер детерминизма утверждается принципом: «Физиология и патология составляют одно целое». В то время как патология всё еще лежала под грудой донаучных понятий, уже существовала физиологическая физико-химия, отвечавшая требованиям научного познания, то есть предполагающая изучение количественных законов, подтверждаемых экспериментально. Понятно, что, желая получить эффективную и рациональную науку о патологии, врачи, жившие в самом начале XIX века, видели в физиологии образцовую дисциплину, ближе всего стоявшую к их идеалу: «Наука отвергает идею недетерминированного, поэтому, когда в медицине мы стремимся сформулировать нашу точку зрения, опираясь на наитие или более или менее смутную интуицию о вещах, мы более не занимаемся наукой, а занимаемся фантастической медицинской практикой, которая представляет огромную опасность и может лишить больного здоровья и жизни, просто по причине того, что вдохновленному невежде что-то взбрело в голову» [6, 96]. Но поскольку из физиологии и патологии только первая предполагает законы и постулирует детерминистский характер своего объекта, мы, вопреки нашему оправданному желанию увидеть рациональную науку о патологии, не обязаны делать вывод, что законы и причинные связи патологических фактов тождественны законам и причинным связям нормальной физиологии. Нам известно, кому наследовал Бернар, размышляя об этой проблеме. Ученый предварит свою Лекцию о ядах и лекарствах (1857) выступлением о жизни и работах Франсуа Мажанди, своего учителя, должность и учение которого он унаследовал. Там он сообщит нам, что его старший коллега «черпал дух научности» у блистательного Лапласа. Известно, что Лаплас сотрудничал с Лавуазье, изучая дыхательную систему и тепло в организме животных. Это исследование было первым крупным успехом в изучении биологических законов с опорой на экспериментальные и количественные методы, пользующиеся доверием в физике и химии. С тех пор Лаплас сохранит свое пристрастие к физиологии и будет покровительствовать Мажанди. Тем не менее если Лаплас и не пользуется термином «детерминизм», то он один из духовных отцов доктрины, которую обозначают этим термином. Детерминизм для Лапласа – это не методологическое требование или исследовательский постулат, достаточно гибкий, чтобы не предрешить форму результатов, к которым он приведет. Лаплас воспринимает детерминизм в качестве самой реальности без возможности изменения [ne varietur] – реальности, нашедшей свое завершение в лапласовско-ньютоновской механике. Можно мыслить детерминизм в качестве доктрины, допускающей постоянное уточнение законов и понятий, которые связывают между собой формулы, выражающие эти законы, или же как доктрину, замкнувшуюся на своем окончательном содержании. Лаплас выстроил теорию закрытого детерминизма. И Клод Бернар мыслил в том же ключе. Без сомнений, этим объясняется, почему для него было немыслимо, чтобы взаимодействие патологии и физиологии могло способствовать постепенному уточнению физиологических понятий. Предшествующие размышления дают нам повод вспомнить слова Уайтхеда: «Науки совершают взаимные заимствования друг у друга, зачастую одалживая друг другу старье тридцати– или сорокалетней давности. Так допущения, на которых строилась физика времен моего детства, оказывают глубокое влияние на мышление физиологов» [19].

Итоговое следствие детерминистского постулата – сведение качества к количеству. Именно количество скрывается за сущностным тождеством физиологии и патологии. Свести различие между здоровым человеком и диабетиком к количественной разнице содержания глюкозы во внутренней среде организма, определять, кто диабетик, а кто нет, на основе почечного порога, выражающего простое количественное различие в уровне глюкозы, – значит следовать духу физических наук, которые, подчиняя явления законам, могут объяснить их, только найдя для них общую меру. Чтобы сопоставить термины и установить отношение между ними, прежде всего нужно обеспечить их однородность. Как показал Мейерсон, человек получил знание, сопоставив реальность и количество.