Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

«в основе иллюзии о подобии между патологическим методом в психологии и экспериментальным методом лежит атомистическое и ассоционистское представления о душевной жизни, а также психология способностей» [Ibid.][13]. В силу того, что не существует простейших психических фактов, которые можно было бы изолировать, нельзя сравнивать патологические симптомы с простейшими составляющими нормального состояния. По этой причине симптом обретает патологическое значение только в клиническом контексте, который выражает более общее расстройство. Например, психомоторные вербальные галлюцинации предполагаются бредом, тогда как последний предполагается изменением личности [66, 8.08–7]. Таким образом, общая психология может пользоваться данными психопатологии, предполагая, что они обладают тем же эпистемологическим достоинством, что и наблюдение за поведением нормальных людей, но лишь с учетом их патологической специфики. Лагаш, в противоположность Рибо, полагает, что патологическая дезорганизация не образует зеркальной симметрии для нормальной организации. В патологическом сознании могут существовать формы, не имеющие аналога в нормальном состоянии, но всё же обогащающие общую психологию: «Даже наиболее чужеродные [нормальному сознанию] структуры, помимо их познавательного интереса, способны предоставить нам данные для решения проблем, которые ставит общая психология. Эти структуры ставят перед последней новые проблемы, и любопытная особенность словаря психопатологии состоит в том, что он содержит отрицательные выражения, для которых не находится позитивного аналога в словаре общей психологии: как можно не признать, что такие понятия, как „разлад“ [discordance], проливают свет на наше познание человеческого существа?» [66, 8.08–8].

Оскар Минковский полагает, что отчуждение нельзя трактовать исключительно как болезнь, определяемую через отсылку к четкой идее среднестатистического или нормального существования. Мы интуитивно характеризуем другого человека как умалишенного и делаем это, «вставая на позицию человека, а не специалиста». Душевнобольной «выходит за рамки» не столько относительно других людей, сколько относительно самой жизни. Он не столько отклоняется от нормы, сколько выражает иной способ существования: «Посредством аномалии человеческое существо отрывается от целого, которое образуют люди и жизнь. Аномалия раскрывает смысл совершенно „своеобразной“ или „единичной“ формы существования, и в ней этот смысл проявляется наиболее радикальным и наглядным образом. Этим обстоятельством объясняется, почему понятие „больной“ не исчерпывает феномен душевного отчуждения, который настойчиво кажется нам „инаковостью“ в качественном смысле этого слова, и сразу же открывает для психопатологии пространство для размышлений в этом ключе» [84, 77]. Согласно Минковскому, душевное отчуждение, или психическая аномалия, обладает особыми признаками, которые не содержатся в понятии болезни. Прежде всего в аномалии преобладает отрицательное: зло отделяется от жизни, в то время как добро перемешивается с динамикой жизни и отыскивает свой смысл исключительно в постоянном поступательном развитии, «призванном выйти за пределы любых понятий, описывающих пресловутую норму» [84, 78]. Не обстоят ли дела схожим образом при разговоре о соматических заболеваниях? Другими словами, разве вопрос о здоровье не ставится исключительно потому, что существуют болезни? Но для Минковского душевное расстройство – категория, которая находится в более непосредственном отношении с жизнью, чем категория болезни. Соматическое заболевание может получить высокую степень эмпирического уточнения и за счет этого быть лучше определено; соматическое заболевание не становится причиной, по которой прерываются наши отношения с себе подобными, ведь такой больной для нас представляется тем же, чем он выступает для себя, тогда как психически ненормальный не осознает свое состояние: «Индивидуальное господствует в сфере душевных отклонений куда в большей степени, чем в сфере соматических заболеваний» [84, 79].

В этом вопросе мы расходимся с Минковским. Вслед за Леришем мы полагаем, что здоровье – жизнь в молчании органов; что биологическое нормальное, как мы заявляли ранее, раскрывается лишь посредством нарушений нормы; наконец, что конкретное, или научное, сознание жизни возникает только через болезнь. Мы присоединяемся к Сигеристу, когда тот утверждает, что «болезнь ставит особняком или изолирует» [107, 86], и, даже если «эта изоляция не отдаляет от других людей, а, напротив, сближает их с больным» [107, 95], ни один проницательный больной не будет игнорировать жертвы и ограничения, на которые идут здоровые люди для подобного сближения. Вместе с Гольдштейном мы полагаем, что в разговоре о патологии мы должны считать нормой прежде всего индивидуальную норму [46, 272]. Резюмируя нашу точку зрения, мы скажем, что рассматривать жизнь в качестве динамической силы самопреодоления – как это делает Минковский, чьи симпатии к философии Бергсона проявляются в таких текстах, как Шизофрения или Проживаемое время, – значит взять на себя обязанность одинаково воспринимать соматическую и психическую аномалию. Когда Анри Эй, одобряя точку зрения Минковского, заявляет: «Нормальное – это не среднестатистическое, коррелирующее с социальным представлением о нем, это не суждение о фактах, но оценочное суждение, предельное понятие, которое определяет максимальную степень психической способности отдельного существа. Не существует верхней границы нормальности» [84, 93], – мы полагаем, что в вышеприведенной формулировке достаточно заменить «психическое» на «физическое», чтобы получить достаточно корректное определение понятия «нормального» – понятия, которое ежедневно используется физиологией и медициной, не слишком озадаченными прояснением его смысла.

Впрочем, эта беззаботность объясняется рядом уважительных причин, которые мог бы привести в свое оправдание практикующий врач. В конечном счете чаще всего именно больные, исходящие из очень разных перспектив, выносят суждение относительно своей нормальности или успешности своего возвращения в нормальное состояние. Для человека, представляющего свое будущее, отталкиваясь от прошлого, вернуться в нормальное состояние – значит вернуться к деятельности, прерванной болезнью, или, по крайней мере, соответствующей его индивидуальным вкусам или общественным ценностям, установившимся в конкретной среде. Даже если эта деятельность представлена в урезанном виде, а спектр возможных поведенческих установок не так разнообразен и гибок, как раньше, это не так важно, поскольку индивид не будет столь дотошно всматриваться в себя. Суть возвращения к нормальности – подняться из бездны бессилия и страдания, где больной едва не остался, в итоге легко отделавшись. Возьмем пример недавно наблюдавшегося молодого человека, который попал под циркулярную пилу: его рука была практически целиком поперечно рассечена, хотя сосуды и нервы остались невредимыми. Оперативная и продуманная врачебная помощь позволила сохранить руку. В то же время имела место атрофия мышц, в том числе и в районе предплечья. Конечность окоченела и приняла синюшный окрас. Электромиография показала явную дистрофию мышц-разгибателей. Сгибание, разгибание и супинация предплечья были ограничены (сгибание локтя было ограничено 45 градусами, разгибание – углом в 170 градусов), пронация сохранила приблизительно нормальное состояние. Больной был счастлив узнать, что сможет практически полностью восстановить подвижность своей руки. Разумеется, что – на фоне со здоровой – некогда поврежденная и хирургически восстановленная рука не будет нормальной ни с трофической, ни с функциональной точки зрения. Тем не менее человек сумеет вернуться к выбранной или иной профессии, подвернувшейся или навязанной ему в силу обстоятельств, – профессии, дающей ему пусть