Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

особый акцент на том, что большинство живых существ убиваются средой еще до того, как неравенство между ними проявится, чтобы обеспечить одним существам преимущество перед другими, ведь особо высока смертность зародышей, эмбрионов и молодых особей. Но, как замечает Тессье, из того факта, что эти особи умирают, не успевая воспользоваться своим преимуществом, не следует, что упомянутое неравенство не имеет никакого биологического значения [biologiquement indifférent] [111]. В измерении биологического не существует безразличия [indifference biologique]. Сказав это, можно начинать разговор о биологической нормативности. Существуют биологические нормы здоровья и патологии, и они качественно отличаются друг от друга.

Мы намеренно ссылаемся на теорию «естественного отбора», ведь это выражение часто ходит в паре с латинским «vis medicatrix naturae» – «целительная сила природы». Селекция и медицина – биологические техники, которые намеренно и более или менее рационально применяются человеком. Тем не менее, когда мы говорим о естественном отборе или «целительной силе природы», мы становимся жертвой того, что было названо Бергсоном ретроактивной иллюзией, возникающей, когда мы воображаем, будто дочеловеческая жизненная сила преследует определенные цели и использует для этого средства, напоминающие человеческие. Но одно дело полагать, будто естественный отбор не может обойтись без составления родословных, а vis medicatrix – без вакуумных банок, и совсем другое – полагать, будто человеческая техника – это продолжение жизненного порыва, на службу которому она ставит систематическое знание, призванное, если мы принимаем эту мысль всерьез, избавить жизнь от множества слишком дорогостоящих авантюр и ошибок.

Кажется, что такие выражения, как «естественный отбор» или «целительная сила природы», доставляют ряд неудобств, так как предполагают встраивание техник, присущих самой жизни, в рамки человеческой техники. Тем не менее верным представляется как раз обратное. Всякая человеческая техника, в том числе и стиль жизни, вписана в более общее движение жизни, другими словами, в деятельность, направленную на придание формы и усвоение материи. Ранее мы заявили о нормативности, присущей жизни и ее технике, но мы сочли ее таковой вовсе не потому, что человеческая техника также отмечена нормативностью. Жизнь – корень всякой технической деятельности, потому что она придает форму и привносит подобие в то, с чем имеет дело [assimilation]. Таким образом, метафора «естественной медицины» возникает только постфактум и, строго говоря, представляется несправедливой. Тем не менее необоснованность этой метафоры не лишает нас права считать, что изобретение медицинских техник в принципе было бы невозможным для живых существ, если бы теплящаяся в них жизнь была безразлична к своим условиям существования. Это изобретение было бы невозможным, если бы жизнь не была поляризующейся силой, реагирующей на изменение в среде, где разворачивается ее существование. Гийено прекрасно видел это: «Организм обладает и наслаждается ансамблем свойств, которые принадлежат только ему и помогают сопротивляться разрушению. Без подобной обороны жизнь быстро угаснет… Каждое мгновение живое существо может вырабатывать полезную реакцию по отношению к веществам, материалам или субстанциям, с которыми не сталкивалось ни оно, ни его вид. Организм – непревзойденный химик, первый и лучший из врачей. Колебания среды почти всегда угрожают существованию, и живое существо не смогло бы выжить, не обладая рядом существенных свойств. Любая рана была бы смертельной, если бы ткани не обладали способностью к заживлению и рубцеванию, а кровь – к свертыванию» [52, 186].

Итак, размышление о смысле слова «нормальный» в медицине может быть весьма поучительным и пролить свет как на подмеченную Лаландом двусмысленность этого понятия, так и на более общую проблему нормального. Именно жизнь, а вовсе не медицинское суждение превращает биологическое нормальное в понятие, указывающее не на реальность в ее среднестатистическом виде, а на ценность [или ее отсутствие]. Для врача жизнь – это не предмет, но поляризованная деятельность, чье стихийное защитное усилие, бросающее вызов всему, что представляет для нее отрицательную ценность, стремится продолжить врач.

* * *

Философский словарь Лаланда содержит важное замечание относительно терминов «аномалия» [anomalie] и «ненормальное» [anormal]. «Аномалия» – это существительное, для которого на текущий момент нет производного от него прилагательного, в то же время «ненормальное» – это прилагательное, которому не соответствует никакое однокоренное существительное. Языковая практика объединила их в пару, превратив термин «ненормальное» в прилагательное для «аномалии». Нет ничего удивительного, что термин «аномальный» [anomal], используемый Жоффруа Сент-Илером еще в 1836 году в его Истории аномалий организации, а также фигурирующий в Медицинском словаре Литтре и Робена, устарел. Согласно Философскому словарю Лаланда, сближению аномалии и ненормального поспособствовала этимологическая путаница. «Аномалия» происходит от греческого «anomalia» – слова, означавшего неровность или шероховатость; на греческом морфема «omalis» обозначает гладкое и ровное, поэтому этимологически «an-omalos» означает неровное, ухабистое и неравномерное в том смысле, в каком эти определения употребляются для описания поверхности земли [22]. Тем не менее относительно этимологии этого слова часто допускали ошибку, выводя его не из греческого «omalos», но из «nomos», обозначавшего закон. В результате этого аномалия мыслилась как «a-nomos». Эта этимологическая ошибка обнаруживается и в Медицинском словаре Литтре и Робена. Греческий «nomos» и латинская «norma» действительно обладают близкими смыслами – тем самым «закон» и «правило» тяготеют к смешению друг с другом. Слово «аномалия», если придерживаться семантической строгости, обозначает факт и выступает описательным термином, тогда как «ненормальное» отсылает к измерению ценности, это оценочная и нормативная категория. Описанный морфологический обмен между терминами «аномалия» и «ненормальное» привел к соответствующему ущербу, отразившемуся на смысле каждого из этих слов: «ненормальное» стало описательным понятием, а «аномалия» – нормативным. Изидор Жоффруа Сент-Илер, допустивший ту же этимологическую ошибку, которую позднее воспроизвели Литтре и Робен, стремится сохранить за термином «аномалия» его чисто описательный и теоретический смысл. Аномалия – это биологический факт, который следует рассматривать как таковой. Другими словами, естественная наука должна объяснить его, а не дать ему оценку: «Слово „аномалия“, по смыслу стоящее близко к „непостоянству“ [irrégularité], никогда не следует трактовать в смысле, который буквально обнаруживается на уровне его этимологической композиции. Не существует органических образований, которые не подчиняются законам. Никакое творение природы нельзя окрестить словом „беспорядок“ [désordre], если последнее употребляется в буквальном смысле. „Аномалия“ – термин, который только недавно вошел в словарь анатомии, прибегающей к нему не столь часто. Напротив, зоологи, у которых было заимствовано это понятие, пользуются им крайне часто: они применяют его для описания тех многочисленных животных, которые, в силу своей организации и необычных признаков, попадают в отдельный разряд, обладая весьма отдаленным родством с другими животными, принадлежащими этому классу» [43, I, 96, 37]. Тем не менее, согласно Изидору Сент-Илеру, говоря о подобных животных, было бы некорректно называть их «странностями» природы, проявлением беспорядка или непостоянства. Если