Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

жизни. Пока морфологические или функциональные вариации не препятствуют существованию этой полярности, аномалия приемлема. В ином случае индивид ощущает аномалию в качестве отмеченной отрицательной жизненной ценностью, и она находит внешнее выражение. Так как существуют аномалии, переживаемые и явно выражающие себя в качестве своего рода органического «зла» [mal], к ним существует интерес, для начала носящий эмоциональный, а затем теоретический характер. Именно в силу того, что аномалия стала считаться патологической, она вызвала научный интерес. Со своей, объективной, точки зрения ученый желает усматривать в аномалии только статистическое отклонение, однако он игнорирует тот факт, что интерес биолога вызван не просто отклонением, а отклонением нормативным. Не всякая аномалия патологическая, но именно патологические аномалии стали причиной появления особой науки, стремящейся – что нормально для науки – упразднить из определения аномалии любую нормативность. При упоминании аномалии мы думаем вовсе не о статистических отклонениях (простые вариации), но о деформациях, которые губительны для жизни или несовместимы с ней. Так происходит, поскольку мы относимся к живой форме или ее поведению не как к статистическому факту, но как к тому, что задает нормы для себя или других.

* * *

Аномалия – индивидуальное отклонение, в силу которого два любых существа не образуют полного тождества. В биологии аномалия оказывается иллюстрацией лейбницевского принципа тождества неразличимых. Но разнообразие не равно болезни. Аномальное не равно патологическому. Патологическое подразумевает pathos, непосредственное и конкретное чувство страдания и бессилия, чувство стесненной жизни. В то же время патологическое – это ненормальное. Рабо разграничивает ненормальное и болезнь, превращая «ненормальное» в прилагательное для существительного «аномалия» (тем самым опираясь на недавнее и некорректное словарное употребление этого слова) и говорит о «ненормальных больных» именно в этом смысле [97, 481]. Но поскольку в других аспектах Рабо четко отделяет аномалию от болезни, используя в качестве критерия возможность адаптации и жизнеспособность [97, 477], мы не видим никаких причин менять как нашу терминологию, так и ее смысловое наполнение.

Несомненно, есть способ принять патологическое за нормальное – это определить нормальное и ненормальное через относительную частоту отдельных явлений. Тогда можно сказать, что «непроходящее» идеальное здоровье – это ненормально. Однако существует два смысла слова «здоровье». С одной стороны, здоровье, взятое в абсолютном смысле; это нормативное понятие, определяющее идеальный тип для органической структуры и поведения. Если мы придерживаемся этой интерпретации, то словосочетание «хорошее здоровье» представляется плеоназмом, поскольку здоровье – это и есть органическое благо. С другой стороны, здоровье, устанавливаемое в клинической перспективе; это описательное понятие, определяющее предрасположенность и реакцию индивидуального организма в отношении возможных болезней. Эти два понятия – описательное (клиническое) и нормативное (абсолютное) – настолько различны, что одни и те же люди вполне могут сказать о своем соседе и что у него плохое здоровье, и что у него нет здоровья, тем самым приравнивая факт к отсутствию позитивной ценности. Когда заявляется, что «непроходящее» идеальное здоровье – это ненормально, подразумевают, что опыт живых существ включает болезни. «Ненормальное» здесь приравнивается к несуществующему и ненаблюдаемому. Иными словами, подразумевается, что «непроходящее» идеальное здоровье – норма, а нормы не существует. Из этого неправильного употребления слова вытекает, что патологическое не является ненормальным. Его ненормальность столь ничтожна, что можно говорить о нормальных функциях органической защиты и реакции на заболевания. Лериш, как мы видели, утверждает, что боль не входила в планы природы, но можно сказать, что болезнь предусмотрена организмом (Сендрэйл [106]). Размышляя об антителах, которые вырабатываются в результате защитной реакции организма на внедрение болезнетворных агентов, влекущее за собой патологические последствия, Жюль Борде полагает, что можно говорить о нормальных антителах, которые присутствуют в нормальной сыворотке крови, избирательно воздействуя на конкретный микроб, конкретный антиген. Согласно Борде, видовое многообразие этих антител способствует постоянству химических свойств организма, устраняя несовместимое с ним [15, 6.16–14]. Но, хотя болезнь и предусмотрена организмом, она является состоянием, против которого необходимо бороться, чтобы жить дальше. Другими словами, она является ненормальным состоянием по отношению к продолжению жизни, которое играет здесь роль нормы. Таким образом, принимая слово «нормальное» в его подлинном смысле, мы должны уравнять понятия болезни, патологии и ненормального.

Иная причина не смешивать понятия аномалии и болезни состоит в том, что человеческое внимание не воспринимает их как отклонения одного и того же рода. Аномалия проявляется в пространственном многообразии, болезнь – через хронологическую последовательность. Существенная черта болезни – прервать непрерывное движение, быть для него критичной. Даже когда болезнь переходит в хроническую форму, успев пройти критическую фазу, пациент и его окружение сохраняют ностальгию по прежним временам. Таким образом, человек болен не только относительно других, но относительно самого себя. Таковы случаи пневмонии, артрита, воспаления седалищного нерва, афазии и воспаления почек. Своеобразие аномалии проявляется в том, что она составляет часть конституции, аномалия врожденна, даже если в отдельных случаях она возникает спустя некоторое время после рождения и обнаруживается только в момент, когда начинает осуществляться соответствующая функция, например при врожденном вывихе бедра. Таким образом, носителя аномалии нельзя сравнить с самим собой. Следовало бы сделать замечание, что тератогеническая интерпретация тератологических признаков или, что лучше, их тератогеническое объяснение позволяют отнести возникновение аномалии к развитию эмбриона, а затем расценить ее в качестве заболевания. Как только этиология и патогения отдельной аномалии оказываются известными, аномальное становится патологическим. Экспериментальная тератология снабжает нас здесь важными сведениями [120]. Но, если превращение аномалии в болезнь имеет смысл в рамках эмбриологии, оно бессмысленно для живого существа, чье поведение в среде за пределами яйцеклетки или матки изначально определяется особенностями его структуры.

Когда аномалия трактуется исходя из ее воздействия на деятельность индивида и представления последнего о собственной ценности и судьбе, она представляется немощью [infirmité]. Немощь – обыденное понятие, но оно довольно поучительно. Мы можем родиться или стать немощными. Ситуации, когда люди становятся немощными, другими словами, испытывают необратимую утрату сил, побуждают нас к переосмыслению врожденной немощности. В сущности, для немощного человека может найтись почетная социальная роль или своеобразная деятельность. Но вынужденное ограничение человеческого существа единственным и неизменным состоянием уничижительно, если мы выносим суждение об этом состоянии, опираясь на человеческий идеал нормального, выраженный желательной адаптацией к любым мыслимым условиям. Именно возможное злоупотребление здоровьем лежит в основе ценности, приписываемой здоровью, так же как, по словам Валери, именно злоупотребление властью лежит в основе любви к власти. Нормальный человек – это нормативный человек, то есть существо, способное учреждать новые, даже органические нормы. Одна-единственная жизненная норма ощущается не как позитивная норма, но как лишение. Человек, который не может бегать, чувствует себя ущербным, тем самым эта