Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

ущербность конвертируется во фрустрацию. И хотя его окружение старается не напоминать ему об этом, хронический больной отлично понимает, за счет какой сдержанности и самоограничений его близкие добиваются устранения различия между собой и им, подобно тому как чуткие и заботливые дети воздерживаются от бега в компании маленького хромого.

Что верно для немощности, также верно для хрупкости [fragilité] и слабости – состояний, связанных с физиологическими отклонениями. В качестве примера можно рассмотреть гемофилию, которая в большей степени выступает аномалией, нежели болезнью. Функции организма здорового человека и гемофилика осуществляются одинаково. Тем не менее при гемофилии кровотечение может длиться бесконечно, как если бы было неважно, течет ли кровь по венам или находится за их пределами. В общем и целом жизнь больного гемофилией была бы полностью нормальной, если бы животная жизнь не предполагала отношений со средой – отношений, в которых животному приходится сталкиваться с риском увечий, чтобы компенсировать неудобство, связанное с необходимостью поиска пищи и являющееся следствием разрыва с растительной инертностью, разрыва, который во многих других отношениях, особенно на пути обретения сознания, знаменует реальное развитие. Гемофилия – тип аномалии, которая потенциально перетекает в патологию: она препятствует наиболее сущностной жизненной функции – создавать строгое разделение между внутренней и внешней средами.

Таким образом, аномалия может обернуться болезнью, но сама по себе не выступает таковой. Не так просто определить, в какой момент происходит преобразование аномалии в болезнь. Следует ли принимать сакрализацию за патологию? У этого порока много степеней. Сакрализацией называется только случай сращения пятого позвонка с крестцом. Однако в подобных случаях сращение само по себе редко становится причиной болей. Чрезмерное развитие поперечного отростка и его более или менее ощутимое соприкосновение с крестцовым бугорком довольно часто становится причиной мнимого недуга, хотя эта врожденная анатомическая аномалия приносит боль лишь на поздних этапах жизни или так никогда и не становится ее источником [101].

* * *

Проблема различения аномалии (морфологической, такой как шейное ребро или сакрализация, либо функциональной, такой как гемофилия, куриная слепота или пентозурия) и патологического состояния сопряжена с множеством неясностей. Тем не менее в перспективе биологии ее важность нельзя недооценивать, поскольку она связана с общей проблемой изменчивости организмов, а также значением и масштабами этой изменчивости. Когда живые существа отклоняются от привычной формы, присущей их виду, следует ли воспринимать их как ненормальных, подвергающих эту форму опасности, или же как изобретателей, движущихся в направлении новых форм? Живое существо, выступающее носителем новых признаков, будет восприниматься нами по-разному в зависимости от того, придерживаемся ли мы фиксистских или трансформистских позиций. Хотя у нас нет намерения погружаться в эту проблему, мы не можем притвориться, будто ее не существует. Когда дрозофила с крылышками рождает дрозофилу без крылышек или когда последние оказывают атрофированными, то наблюдаем ли мы патологический факт? Такие биологи, как Коллери, которые не признают, что адаптация и эволюция могут быть объяснены фактом существования мутаций, или такие, как Бунур, которые оспаривают сам факт эволюции, настаивают на субпатологическом или полностью патологическом и даже летальном характере большинства мутаций. Если биолог и не является фиксистом, как Бунур [16], то, по крайней мере, он согласен с Коллери, что мутации не выходят за рамки вида, поскольку, несмотря на значимые морфологические различия, могут случаться плодотворные скрещивания между мутировавшими и обычными индивидами [24, 414]. Однако мы находим бесспорным, что мутации могут ложиться в основу новых видов. Это было хорошо известно уже Дарвину, но впечатлило его куда меньше, чем индивидуальная изменчивость. Гийено полагает, что на текущий момент это единственный известный механизм наследственной изменчивости, единственное объяснение эволюции – объяснение частичное, но неоспоримое [51]. Тессье и Филипп Л'Эритье опытным путем показали, что определенные мутации, которые могут показаться неблагоприятными в обычных для вида условиях, могли бы стать преимуществами при изменении условий существования. Дрозофила с атрофированными крылышками вытесняется дрозофилой с крылышками в замкнутой и непродуваемой среде. Но в продуваемой среде дрозофилы с атрофированными крылышками – в силу своей неспособности взлететь – постоянно оставались сидеть на пище, из-за чего через три поколения в смешанной популяции наблюдалось 60% мушек именно с атрофированными крыльями [77]. Тем не менее такого никогда не случилось бы в непродуваемой среде. Описывая этот случай, мы не говорим о «нормальной» среде, поскольку, согласно Изидору Жоффруа Сент-Илеру, этот термин описывает среды только в связи с соответствующими им видами: среды, как и виды, представляют собой то, чем они должны быть согласно законам природы, пускай их стабильность не гарантирована. Наличие продуваемой среды на берегу моря – неоспоримый факт, но такая среда куда более нормальна для бескрылых, чем для крылатых насекомых: не умеющие летать имеют куда больше шансов выжить. Дарвин подметил этот забавный факт, который подтверждается и объясняется вышеописанным примером с дрозофилой. Среда может считаться нормальной в силу того, что живому существу наилучшим образом удается жить и существовать в ней, сохраняя присущую ему норму. Среда нормальна именно по отношению к тому виду живых существ, который использует ее как преимущество. Поэтому она может обозначаться как «нормальная» только через отношение к морфологической и функциональной норме.

Еще один факт, о котором сообщает Тессье, демонстрирует, что жизнь, возможно и не стремясь к этому, за счет изменчивости своих форм предохраняет себя от чрезмерной специализации, необратимого состояния, в котором нельзя проявить гибкость, тогда как в последней и состоит залог успешной адаптации. В некоторых промышленных районах Германии и Англии можно было наблюдать исчезновение серых бабочек и появление на их месте черных бабочек того же вида [березовая пяденица]. Удалось установить, что темный окрас этих бабочек сопровождается присущей им жизнеспособностью: в неволе черные вытесняют серых. Но почему этого не случилось в природных условиях? Потому что черный цвет, резко бросающийся в глаза на фоне коры деревьев, привлекает внимание птиц. Именно поэтому бабочки темного окраса смогли безнаказанно оставаться таковыми лишь в промышленных областях, где число птиц сократилось [111]. В сущности, изменчивость, характерная для этого вида бабочек, предлагает противопоставленные сочетания признаков, которые компенсируют недостатки друг друга: жизнеспособность уравновешивается наличием угрозы со стороны хищников, и наоборот. В каждом из сочетаний преодолевается определенное препятствие или, если мы пользуемся терминологией Бергсона, бессилие [impuissance]. Исходя из того, складываются ли обстоятельства в пользу одного или другого морфологического решения, число представителей каждой вариации меняется, и в крайнем случае вид будет исчерпываться одной из этих вариаций.

Изначально считалось, что мутационизм – один из способов объяснения фактов эволюции. Когда этот подход был взят на вооружение генетиками, то любые попытки учесть влияние окружающей среды