Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

стали восприниматься еще более враждебно. Тем не менее сегодня представляется, что возникновение новых видов происходит на стыке нововведений, обуславливаемых мутациями, и колебаний среды. Кроме того, дарвинизм, обновленный благодаря мутационизму, – наиболее гибкое и содержательное объяснение эволюции, существование которой, несмотря ни на что, неоспоримо [56, 111]. Вид – совокупность индивидов, каждый из которых в какой-то степени отличается от других, но их текущее единство выражает временную нормализацию отношений со средой, включая отношения с другими видами, что заметил уже Дарвин. Живое и среда, взятые отдельно друг от друга, не могут быть обозначены термином «нормальные», поскольку они становятся таковыми за счет своего отношения друг с другом. Среда нормальна для конкретной живой формы в той мере, в какой она обеспечивает ей такую плодовитость, а следовательно, и такое разнообразие [возможных] форм, что в случае преобразования среды жизнь сумеет отыскать в одной из этих форм ответ на проблему адаптации, которая неожиданно выпала на ее долю. Живое нормально в конкретной среде, поскольку оно представляет собой морфологическое и функциональное решение, выработанное жизнью, чтобы ответить на требования среды. Производя разрыв со своей прежней формой, это живое существо может считаться нормальным – даже если оно встречается относительно редко, – в силу того факта, что оно нормативно относительно своей прежней формы, поскольку обесценивает ее, прежде чем вытеснить.

Таким образом, становится ясно, почему аномалия, и в частности мутация (в качестве аномалии, изначально передаваемой по наследству), не может быть причислена к патологии лишь на основании того, что она аномальна, – другими словами, образует разрыв с определенным типом, определяемым совокупностью наиболее часто встречающихся признаков в их усредненном значении. В противном случае пришлось бы заявить, что индивид с мутацией – отправная точка для нового вида – одновременно патологичен (ведь он образует отклонение) и нормален (он способствует собственному сохранению и воспроизводит себя). В измерении биологии нормальное – это не столько прежняя, сколько новая форма, но только при условии, что она найдет условия существования, в которых она станет нормативной: низвергнет все прошлые формы, оставшиеся позади и обреченные на скорое исчезновение.

Никакой факт, называемый нормальным (поскольку однажды он стал таковым), не может посягать на престижный статус нормы, выражением которой он является, с того самого момента, когда условия, при которых он соотносился с нормой, перестали существовать. Нет факта, который мог бы считаться нормальным или патологическим сам по себе. Аномалия или мутация как таковые не образуют патологию – они выражают иные возможные нормы жизни. Если эти нормы уступят предшествующим видовым нормам в своей стабильности, плодовитости и гибкости, то они будут названы патологическими. Если же окажутся эквивалентными в той же среде или превосходящими в другой, то они будут считаться нормальными. Их нормальность возникает из их нормативности. Патологическое – это не отсутствие биологической нормы, это иная норма, но отброшенная жизнью в результате сравнения с новой нормой.

* * *

Здесь возникает новая проблема, которая возвращает нас к сути занимающей нас темы, и это проблема отношения между нормальным и экспериментальным. Вслед за Бернаром физиологи понимают под нормальными явлениями такие явления, непрерывное изучение которых возможно благодаря лабораторному оборудованию. Измеримые признаки этих явлений тождественны себе, если мы наблюдаем их у данного индивида в данных [экспериментальных] условиях. За исключением ряда допустимых отклонений, в схожих условиях эти признаки будут сохранять свое тождество при переходе от индивида к индивиду. Таким образом, может сложиться впечатление, что существует объективное и абсолютное определение нормального, на основе которого всякое отклонение, выходящее за установленные пределы, будет логически расценено в качестве патологического. Но в какой степени установление лабораторного эталона может служить нормой для функциональной деятельности живого существа, рассматриваемого вне лаборатории?

Прежде всего заметим, что физиолог, а вместе с ним физик и химик, проводит ряд опытов, результаты которых сравниваются между собой и сопровождаются крайне важной оговоркой, что эти данные имеют ценность «при прочих равных условиях». Другими словами, иные условия приводят к возникновению иных норм. Функциональные нормы живого существа, исследуемые в лаборатории, имеют смысл только в рамках операционных норм ученого. По этой причине ни один физиолог не станет оспаривать то, что он лишь придает определенное содержание понятию биологической нормы, а не устанавливает, что нормативного включает в себя такое понятие. Принимая некоторые условия за нормальные, физиолог объективно исследует отношения, которые действительно определяют соответствующие явления, но физиолог не определяет, какие условия являются объективно нормальными. Только допустив, что условия эксперимента не оказывают влияния на качество результата (что идет вразрез с тщательностью, с которой подготавливаются эти условия), мы сможем утверждать, будто не существует различия между опытными и нормальными условиями животной и человеческой жизни как в статистическом, так и в нормативном смысле. Если мы определяем ненормальное или патологическое через статистическое отклонение или наличие необычного – что часто делают физиологи, стремящиеся к объективности, – то придется признать, что исследовательская лабораторная среда погружает живое существо в патологическое состояние, из которого парадоксальным образом пытаются сделать выводы, претендующие на установление нормы. Известно, что физиологии часто адресуется подобное возражение, в том числе и в медицинской среде. Прюс, чью диссертацию мы ранее цитировали в связи с его критикой Бруссе, пишет: «Заболевания, вызванные искусственным путем, и удаление органов у животных приводят к тому же результату, что и естественные заболевания. Тем не менее важно отметить, что, обосновывая влияние физиологии на практическую медицину, мы напрасно приводим в качестве аргумента достижения экспериментальной физиологии. <..> Когда, изучая функции головного мозга и мозжечка, мы раздражаем, прокалываем и надрезаем один из этих органов или вырезаем значимую часть любого из них, то, разумеется, животное, подвергающееся подобному воздействию, настолько далеко от физиологического состояния, насколько это в принципе возможно: в этот момент оно серьезно больно, и дисциплина, именуемая „экспериментальной физиологией“, представляется не чем иным, как патологией, которая имитирует или создает болезни. Разумеется, подобные опыты многое проясняют для физиологии, а такие имена, как Мажанди, Орфила и Флуранс, навсегда останутся в ее анналах. Тем не менее эта ясность – подлинное и в каком-то смысле материальное доказательство всего того, чем эта наука обязана науке о болезнях» [95, L sqq.].

Как раз на такого рода возражения Бернар отвечает в Лекциях о температуре тела у животных: «Разумеется, научный опыт вносит в организм определенные нарушения, но мы обязаны и можем принимать их в расчет. Нам предстоит „вернуть“ [экспериментальным] условиям, в которые мы помещаем животное, те аномалии, за которые они ответственны, и мы будем устранять боль у животных так же, как и у человека, – одновременно из чувства гуманности и для того, чтобы исключить