Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

причину ошибок, вызываемых страданиями. Однако применяемая нами анестезия также может вызвать физиологические изменения и тем самым погрешности в результатах наших экспериментов» [8, 57]. Этот примечательный отрывок демонстрирует то, насколько Клод Бернар близок к предположению о том, что можно обнаружить детерминизм, присущий явлению, который независим от детерминизма, присущего познавательной операции, и вместе с тем то, как он честно вынужден признать искажение (и нам неизвестно, сколь значительное), которому познание подвергает явление за счет технической подготовки, предполагаемой этим познанием. Мы воздаем должное современным теоретикам квантовой волновой механики, поскольку они открыли, что наблюдение затрагивает наблюдаемое явление, но сама эта идея несколько старше, чем их дисциплина.

В ходе исследования физиолог сталкивается с тремя типами сложностей. Во-первых, он должен иметь гарантии, что во время эксперимента так называемый нормальный субъект тождественен субъекту того же вида в нормальной, другими словами, не искусственно созданной, а естественной ситуации. Во-вторых, физиолог должен убедиться в наличии подобия между патологическим состоянием, вызванным в рамках эксперимента, и патологическим состоянием, возникающим стихийно. Тем не менее субъект, приобретающий патологию стихийно, зачастую принадлежит к другому биологическому виду, нежели субъект, патология которого была вызвана экспериментально. Вполне понятно, что без должных предосторожностей нельзя делать выводы о диабетике-человеке, исходя из наблюдений, полученных в ходе экспериментов над собакой фон Меринга и Минковского или на собаке Янга. Наконец, физиолог должен сопоставить результаты двух предыдущих сравнений. Никто не будет спорить, что подобные сравнения предполагают широкий диапазон неопределенности. Было бы столь же тщетно оспаривать его существование, сколь ребячески оспаривать априорную полезность подобных сравнений. Так или иначе, мы прекрасно понимаем, насколько трудно выполнить каноничное требование «при прочих равных условиях». Возбуждая кору головного мозга в области прецентральной извилины, можно спровоцировать судорожный припадок, но это состояние не будет эпилепсией, даже если при каждом таком припадке электроэнцефалограмма демонстрирует кривую, характерную для эпилептика. Животному можно пересадить четыре поджелудочные железы одновременно, что не приведет даже к такому уровню гипогликемии, который характерен для небольшой аденомы в области островков Лангерганса [53 bis]. Состояние сна может быть спровоцировано седативными средствами, однако, согласно Шварцу, важно учесть: «Было бы заблуждением считать, будто сон, вызванный фармакологически, и нормальный сон с необходимостью феноменологически совпадают. В обоих случаях имеют место различные феноменологические состояния, что подтверждается следующими примерами: например, если организм находится под влиянием паральдегида, седативного вещества, воздействующего на кору головного мозга, то объем мочи увеличивается, в то время как при нормальном сне диурез обычно снижен. Центр, ответственный за диурез и уже высвобожденный подавляющим действием снотворного на кору, в данном случае не подвергается последующему ингибирующему действию центра сна». Таким образом, не следует забывать тот факт, что сон, искусственно спровоцированный вмешательством в работу нервных центров, на самом деле не проясняет механизм, за счет которого центр сна естественным образом запускается нормальными факторами [105, 23–28].

Хотя допустимо определять нормальное состояние живого существа через нормативное соответствие окружающей среде, не следует забывать, что и сама лаборатория образует новую среду, где жизнь учреждает нормы, экстраполяция которых за пределы условий, к которым эти нормы относятся, сопряжена с большим риском. Для животного или человека лабораторная среда – одна из многих возможных. Разумеется, ученый прав, когда видит в своих приборах воплощение теории, а в используемых веществах – потенциальные реакции, постулируя универсальную значимость этих теорий и этих реакций; однако для живого существа эти приборы и вещества – объекты, среди которых оно движется словно по ранее неизведанному миру. Невозможно, чтобы жизненная поступь в лабораторных условиях, не проявляла некоторого своеобразия по отношению к месту и времени эксперимента.

III. Норма и средняя величина

Кажется, что физиолог обнаруживает в понятии средней величины объективный и научно приемлемый эквивалент понятия нормального или нормы. Таким образом, современный физиолог более не разделяет отвращения, которое испытывал Клод Бернар в отношении сведения результатов анализов или биологических опытов к средней величине. Вполне вероятно, что истоки этого отвращения можно объяснить влиянием текстов Биша: «Мы проводим медицинский анализ мочи, слюны, желчи – жидкостей, собираемых с самыми разными целями. Исследуя их, мы делаем вывод о животной химии. Хорошо, но это не физиологическая химия. Если угодно, это трупная анатомия жидкостей. Физиология последних складывается из знания бесчисленного числа изменений, которым подвергаются эти жидкости в связи с соответствующим состоянием органов» [12, art. 7, § 1]. Клод Бернар также занимает весьма определенную позицию по этому вопросу: использование средних величин упраздняет суть функционального биологического явления – ту суть, что заключена в колебаниях и наличии ритма. Если мы пытаемся рассчитать частоту сердцебиения конкретного индивида, получая ее на основе нескольких замеров, проводимых в течение дня, то «мы с необходимостью получим ложный результат». Отсюда возникает правило: «В физиологии не следует давать усредненные описания экспериментов, поскольку реальные [vrai] отношения между явлениями исчезают в этой средней величине. Когда речь идет о сложных и изменчивых экспериментах, необходимо изучить различные обстоятельства, а затем привести в качестве типового наиболее совершенный эксперимент, который, однако, будет представлять реальный факт» [6, 286]. При работе с конкретным индивидом поиск средних биологических значений лишен смысла. Например, анализ среднесуточных показателей мочи является «анализом показателей несуществующей мочи», поскольку моча натощак отличается от мочи после принятия пищи. Исследования такого рода лишены смысла и в том случае, если мы говорим о нескольких индивидах. «Такой подход достигает своей кульминации в работах одного физиолога, который взял мочу из вокзального писсуара, куда справляют нужду представители всех наций; он верил, что на ее основе сможет выдать анализ среднестатистических показателей мочи европейца» [6, 236]. Не желая упрекать Бернара за то, что он смешивает исследование с карикатурой на него и возлагает ответственность за злоупотребления на сам метод, а не на тех, кто его использует, мы лишь зафиксируем следующее: согласно Бернару, нормальное скорее определяется как идеальный тип, воссоздаваемый в определенных экспериментальных условиях, нежели в качестве среднего арифметического или статистической частоты.

Аналогичная установка проявляется в недавней работе Пьера Вандрийе Жизнь и вероятность, который систематически обращается к идее Клода Бернара касательно постоянства и регуляции внутренней среды и развивает ее. Определяя физиологическую регуляцию как «совокупность функций, сопротивляющихся случайности» [115, 195], или, если угодно, как совокупность функций, благодаря которым деятельность живого существа перестает быть случайной (что и происходило бы, если бы внутренняя среда была лишена автономии по отношению к внешней), Вандрийе трактует изменения, которым подвергаются физиологические константы, скажем гликемия, как отклонения от средней величины, но средней величины, характерной для самого индивида. Такие термины, как «отклонение» и «средняя величина», определяются на основе вероятности. И отклонение