Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

лаборатории сильно расширились, а физиология распространила свое влияние на консультационные центры, центры профориентации и институты физической культуры. Иными словами, физиология ожидает от конкретного человека (а вовсе не лабораторного субъекта, поставленного в искусственные условия), что тот сам определит допустимые пределы изменчивости биометрических показателей. Когда Мейер пишет: «Измерение максимальной мышечной силы у человека – это цель, ради которой устанавливают спортивные рекорды» [82, 4.54–14], вспоминается остроумная шутка Тибоде: «На вопрос о том, насколько далеко может прыгнуть человек, отвечают таблицы рекордов, а не физиология» [26]. Так или иначе, физиология – надежный и точный метод учета и установления функционального диапазона, который постепенно приобретается или, скорее, завоевывается человеком. Если и можно говорить о нормальном человеке, определение которого дает физиолог, то только в силу существования нормативных людей – тех, для кого нормально упразднять нормы и учреждать новые.

В качестве проявления человеческой биологической нормативности нас интересуют не только индивидуальные вариации на физиологическую «тему», общую для так называемых цивилизованных белых людей, но и вариации самих тем, наблюдающихся от группы к группе и находящихся в зависимости от образа и уровня жизни, а также от этических или религиозных установок по отношению к жизни, иначе говоря, от коллективных норм жизни. На основе тех же интуиций Шарль Лобри и Тереза Бросс, использовавшие наиболее современные техники регистрации данных, изучали физиологическое воздействие религиозной дисциплины, которая позволила индусским йогам практически полностью подчинить контролю свои вегетативные функции. Этот контроль над собственным телом был настолько велик, что йогам удавалось регулировать свою перистальтику и антиперистальтику при использовании анального сфинктера и сфинктера мочевого пузыря, тем самым стирая физиологическое различие между гладкими и поперечнополосатыми мышцами. Такая степень контроля фактически упраздняет относительную автономию вегетативной нервной системы. Одновременная регистрация пульса и дыхания, электрокардиограмма и измерение основного обмена позволили утверждать, что внутренняя концентрация, направленная на слияние индивида со всеобщим [objet universel][17], производит следующее воздействие: ускоренный сердечный ритм, преобразование ритма и высоты пульса, преобразование электрокардиограммы (низкий вольтаж, исчезновение волн, малая фибрилляция на изоэлектрической линии, замедленный основной обмен) [70, 1604]. Секрет того, как йог воздействует на физиологические функции, в меньшей степени сопряжен с таким феноменом, как воля, и скрыт в технике дыхания: именно от дыхания требуется воздействовать на прочие функции; посредством него тело погружается «в состояние замедленной жизни, сравнимое с гибернацией животных» [Ibid.]. Изменение ритма пульса, варьирующееся в промежутке от 50 до 150 ударов в минуту, 15-минутная остановки дыхания, практически полное отсутствие сокращений сердца – примеры состояний, подрывающих физиологическую норму. Разумеется, всегда остается возможность счесть эти состояния патологическими, но такой вывод явно невозможен: «Если йогам и неизвестна структура их органов, то никак нельзя поспорить с тем, что они полностью контролируют их функции. Они обладают превосходным здоровьем, но оно было достигнуто годами упражнений, которые не удалось бы выдержать без соблюдения законов физиологии». Шарль Лобри и Тереза Бросс заключают, что, работая с этими фактами, мы получаем наглядный пример аспекта человеческой физиологии, довольно сильно отличающегося от обычной животной физиологии: «Воля может оказывать на тело фармакодинамическое воздействие, и это позволяет усмотреть в наших высших психических функциях неограниченный потенциал к осуществлению регуляции и поддержанию порядка» [Ibid.]. Из этого вытекают ремарки Терезы Бросс касательно проблемы патологического: «Когда мы рассматриваем функциональную патологию в связи с задействуемыми в сознательной деятельности психофизиологическими уровнями, проблема патологического кажется тесно связанной с проблемой обучения. Будучи следствием неправильного или вовсе отсутствующего сенсорного обучения, активного и эмоционального, патология настойчиво требует переобучения. Всё чаще и чаще идея здоровья или нормальности перестает сводиться к соответствию внешнему идеалу (атлет как воплощение телесного идеала, бакалавр – интеллектуально-духовного). Она указывает на отношение между индивидуальным сознанием (Я) и теми психофизиологическими образованиями, что лежат в его основании. Тем самым эта идея здоровья носит релятивистски-индивидуалистский характер» [17, 49].

Обсуждая проблемы сравнительных физиологии и патологии, мы вынуждены довольствоваться малым числом источников, но, хотя эти авторы не занимались сравнительным анализом целенаправленно (и это любопытный факт), они приходят к схожим выводам. Рене Порак, который исследовал, как начинается заболевание, на материале функциональных ритмов и их расстройств, показал наличие отношения между образом жизни и кривыми диуреза и температуры (замедленный ритм), пульса и дыхания (учащенный ритм). Юноши из Китая в возрасте от 18 до 25 лет в среднем выделяли 0,5 см3 мочи в минуту с колебаниями, простирающимися от 0,2 до 0,7, в то время как выделение мочи у европейцев того же возраста было равно 1 см3 с колебаниями от 0,8 до 1,5. Порак полагает, что это физиологическое различие объясняется рядом географических и исторических факторов, характерных для китайской цивилизации. Из множества факторов Порак выделяет два главных: специфика питания (чай, рис, ростки) и его режима, определяемая предшествующими поколениями; специфика видов деятельности, которая в Китае в большей степени, чем на Западе, способствует периодическому развитию нервно-мышечной активности. Сидячий образ жизни, установившийся на Западе, вредит водно-солевому обмену. Подобное расстройство не характерно для Китая, сохранившего у своего народа вкус к прогулкам в силу «сильного желания слиться с природой» [94, 4–6].

Изучение дыхательного ритма, а именно учащенного, выявляет [исторические] изменения, связанные с развитием или деградацией потребности в [физической] активности. Эта потребность связана с природными или социальными явлениями, которые задают ритм человеческой работы. С момента возникновения сельского хозяйства солнечный день определял периоды активности большинства людей. Городская культура и требования нововременной экономики нарушили основные физиологические циклы, но сохранили некоторые остаточные признаки последних. К этим основным циклам добавились вторичные циклы. В то время как изменение положения [тела] определяет во вторичных циклах изменение пульса, именно психический фактор является определяющим в случае дыхания. Дыхание учащается, как только глаза под воздействием света открываются и мы пробуждаемся: «Открыть глаза означает начать бодрствовать, означает направить функциональные ритмы на запуск нейромоторной деятельности, – и гибкая дыхательная функция уже готова дать ответ на воздействие внешнего мира: она немедленно реагирует на размыкание век» [94, 62]. Дыхательная функция, обеспечивающая газообмен в легких, настолько важна при взрывном или продолжительном расходовании мышечной энергии, что механизм регуляции должен мгновенно и тончайшим образом обуславливать значительные изменения объема вдыхаемого воздуха. Следовательно, интенсивность дыхания зависит от характера наших атакующих и защитных реакций в ходе нашей «полемики» со средой. Ритм дыхания зависит от осознания нами своего положения в мире.

Читатель надеется, что по итогу своих наблюдений Порак даст терапевтические и гигиенические рекомендации. Так и есть: поскольку физиологические нормы в большей степени характеризуют человеческие привычки, связанные с образом, уровнем и ритмом жизни, а не человеческую природу, всякое диетическое правило должно учитывать эти привычки. Порак приводит пример великолепного терапевтического релятивизма: