Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

Роя Ли Муди [27] определение палеопатологического свидетельства: всякое отклонение от здорового телесного состояния, которое оставило видимый отпечаток на скелете-ископаемом [92, 16]. Если обточенный кремень и человеческое искусство эпохи каменного века снабжают нас сведениями о том, как воевали, работали и мыслили эти люди, то их скелет знакомит нас с историей их страдания [92, 307]. Погружаясь в историю человеческого вида, палеопатология позволяет взглянуть на патологический факт как на результат симбиоза, если мы исследуем инфекционные заболевания, которые затрагивают не только человека, но всякое живое существо, или как на следствие уровня культуры и образа жизни, если изучаются болезни питания. Болезни, которыми страдал доисторический человек, были представлены в совсем ином численном соотношении, нежели сегодня. Анри Валлуа доводит до нашего сведения, что, даже изучая одну французскую доисторию, мы обнаруживаем туберкулез на материале тысяч сохранившихся скелетов [113, 672]. Отсутствие рахита, вызываемого нехваткой витамина D, было нормальным в эпоху, когда человек питался сырыми или слабо обработанными продуктами [Ibid.], а появление зубного кариеса, неизвестного первобытным людям, было вызвано цивилизацией и сопряжено с использованием крахмалопродуктов и приготовлением пищи на огне, разрушающих витамины, необходимые для усвоения кальция [113, 677]. Остеоартрит был куда больше распространен в каменном веке и последующих эпохах, чем сейчас, что было сопряжено с недостаточным питанием, холодным или сырым климатом. Уменьшение числа больных остеоартритом в наши дни связано с улучшением диеты, а также более гигиеничным образом жизни [113, 672].

Нетрудно представить, в чем заключается сложность исследования болезней, пластическое или деформирующее воздействие которых не отразилось на ископаемых скелетах, обнаруживаемых при археологических раскопках. В силу этой трудности выводы, сформулированные в рамках подобных исследований, требуют особой осторожности. Но если можно рассуждать о доисторической патологии, то нам следовало бы научиться говорить и о доисторической физиологии точно так же, как мы, не допуская особой погрешности, говорим о доисторической анатомии. И здесь снова прослеживается связь биологических норм с человеческой средой, одновременно играющей роль и причины, и следствия строения и поведения человека. Паль разумно отмечает, что раз Буль смог определить по человеку из Ла-Шапель «классическую» анатомию неандертальцев, то мы – без особой натяжки – могли бы увидеть в нем идеальный пример человеческих останков, используемых в качестве палеопатологического свидетельства: по скелету этого человека видно, что он страдал от альвеолярной пиореи, двустороннего артрита тазобедренного сустава, а также шейного и поясничного спондилёза. И это действительно было бы так, не знай мы о различиях в мировом климате, техническом оснащении и образе жизни, которые [отделяют настоящее от прошлого и] позволяют взглянуть на сегодняшнее ненормальное как на вчерашнее нормальное.

* * *

Если и затруднительно оспорить качество приводимых выше наблюдений, то, вероятно, найдутся желающие оспорить выводы, к которым они приводят, а именно, что физиологические константы можно считать результатом жизненных норм, производных от определенных привычек. В ответ на сомнения мы заметим, что эти нормы представляются не продуктом индивидуальных привычек, которые мог бы приобрести или утратить отдельный человек. Хотя мы допускаем функциональную пластичность человека, не следует думать о ней как о полной и мгновенной податливости изменениям или как о чисто индивидуальной гибкости. При учете всех оговорок заявить, что человек обладает физиологическими признаками, связанными с его деятельностью, не означает внушать каждому индивиду, будто тот может изменить уровень своей гликемии или свой основной обмен методом Куэ[18] или переездом. Физиологическое явление, вырабатываемое видом тысячелетиями, нельзя изменить за несколько дней. Фёлькер показал, что основной обмен не меняют, переезжая из Гамбурга в Исландию. Схожую позицию выразил Бенедикт, когда комментировал переселение коренных американцев, двигавшихся с Севера в субтропические регионы. В то же время он установил, что уровень метаболизма китаянок, долгое время живущих в США, ниже американской нормы. Помимо этого, Бенедикт обнаружил, что у австралийских аборигенов (коката) основной обмен ниже, чем у живущих в США белых людей того же веса и возраста; у индейцев майя, напротив, общий обмен выше, несмотря на замедленный пульс и постоянно пониженное артериальное давление. Таким образом, вместе с Кайзером и Дончеффом можно заключить: «Кажется доказанным, что климатические факторы не оказывают прямого воздействия на метаболизм человека. Воздействуя на образ жизни и тем самым способствуя закреплению особых расовых признаков, климатический фактор постепенно воздействует на основной обмен в долгосрочной перспективе» [62, 286].

Иными словами, считать средние значения человеческих физиологических констант выражением коллективных жизненных норм – значит лишь заявить, что, изобретая различные образы жизни, человеческий вид изобретает различные физиологические повадки. Но разве образ жизни – обязанность? Работы французской географической школы показали, что наша география – не рок: среда предлагает человеку лишь потенциальные способы применения техники и коллективной деятельности. И задействование каких-то из них – предмет выбора. Однако следует уточнить, что здесь не имеется в виду явный и сознательный выбор. С того момента, как множество коллективных жизненных норм становятся возможными в конкретной среде, та из них, что принимается и кажется наиболее естественной в силу своей древности, по сути и представляется выбранной.

Тем не менее в отдельных случаях в физиологических повадках можно усмотреть явное влияние выбора. Именно такой урок следует из наблюдений и опытов, связанных с колебаниями температуры у теплокровных животных или с их суточным ритмом.

Работы Кайзера и его коллег по изучению суточного ритма у голубей позволили установить, что дневное и ночное изменение внутренней температуры тела у теплокровного животного – это проявление вегетативной нервной системы в зависимости от ее отношений [со средой]. Ночное замедление обмена [веществ] – следствие подавления световых и звуковых раздражителей. Суточный ритм исчезает у голубя, которого в ходе эксперимента ослепили и изолировали от своих сородичей. В то же время изменение порядка чередования тьмы и света меняет суточный ритм у голубя на противоположный спустя несколько дней. Этот ритм связан с условным рефлексом, который поддерживается благодаря естественной сменяемости дня и ночи. Что же касается механизма [понижения температуры], то его суть не в ночном снижении возбудимости терморегуляционных центров нервной системы, а в выработке дополнительного тепла в течение дня, которое добавляется к теплообразованию, регулируемому одинаково днем и ночью. Это [дополнительное] тепло зависит от возбуждения, исходящего от среды и ее температуры: с наступлением холодов его выделение возрастает. Когда любое выделение тепла в результате мышечной активности исключается, усиливающаяся необходимость поддержания постурального тонуса оказывается единственной причиной, объясняющей ритмичность суточного изменения температуры. Суточный ритм температуры у теплокровных животных связан с изменением отношения всего организма к окружающей среде. Даже пребывая в покое, животное тратит часть энергии на поддержание тонуса, сохранение определенного уровня бдительности и готовности, если