Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

болезнь – это не изменение параметров здоровья, это новое измерение жизни. Хотя французская публика может найти в этих взглядах определенную новизну [32]*, не следует забывать, что они стали результатом длительного и плодотворного развития идей в области неврологии, истоки которого восходят к Хьюлингсу Джексону.

Заболевания нервной системы, обеспечивающей связь [с миром], Джексон представляет как распад [какой-либо из ее] иерархически упорядоченных относительно друг друга функций. Всякая болезнь затрагивает определенный уровень этой иерархии. Поэтому, интерпретируя патологические симптомы, необходимо учитывать как «негативные», так и «позитивные» аспекты последних. Болезнь – это одновременно и лишение, и переустройство. Поврежденный вышестоящий нервный центр перестает регулировать и контролировать нижестоящие центры. Да, повреждения влекут за собой утрату некоторых функций, но нарушения сохранившихся функций следует объяснять активностью вышедших из-под контроля нервных центров. Согласно Джексону, никакой позитивный факт не может быть обусловлен негативно [causes nêgatifs]: лишь утраты или отсутствия недостаточно для возникновения расстройства сенсомоторного поведения [38]. Вовенарг говорил, что не следует судить людей, основываясь на их незнании; напротив, следует руководствоваться тем, что они знают и как именно они это знают. Джексон предлагает схожий методологический принцип, названный Хэдом «золотым правилом»: «Зафиксируйте, что пациент действительно может понять, и избегайте таких терминов, как „амнезия“, „алексия“ или „словесная глухота“» [87, 759]. Нет никакого смысла говорить, что больной утратил определенную речевую функцию, покуда мы не определим, в какого рода ситуациях эта утрата возникает. Например, мы можем спросить у страдающего афазией субъекта: «Ваше имя – Жан?» Он ответит: «Нет». Но если мы потребуем от него сказать «Нет», то он попытается и потерпит неудачу. Одно и то же слово может быть произнесено, если оно служит междометием, и не может, если служит оценочным суждением. Иногда больной не способен произнести то или иное слово, но достигает своей цели быть услышанным благодаря перифразе. Предположим, говорит Мург, что, увидев чернильницу, больной, неспособный указывать на некоторые вещи с помощью их привычных имен, произносит: «Это вещь, которую я назову фарфоровым горшочком для чернил», – страдает он амнезией или нет? [87, 760].

Великое открытие Джексона состоит в том, что язык, а в более широком смысле всякая функция, обеспечивающая связь [со средой], может осуществляться по-разному, в частности намеренно или автоматически. В намеренных действиях существует предпонимание: до того, как это действие осуществляется на самом деле, его совершают в потенции, делают его предметом воображения. В случае языка можно различить два момента разработки намеренно высказываемого предложения, имеющего отвлеченный смысл: понятия приходят на ум сами собой (субъективный момент); они намеренно выстраиваются определенным образом, исходя из структуры предложения (объективный момент). Тем не менее Андре Омбредан обратил внимание, что в зависимости от языка зазор или дистанция между этими двумя моментами варьируется: «Существуют языки, в которых эта дистанция ярко выражена, что можно наблюдать на примере постановки глагола в конец предложения в немецком языке, но есть примеры языков, где она сокращается. Кроме того, если вспомнить, что, согласно Джексону, для афатика практически невозможно выйти за рамки субъективного момента выражения, то вслед за Арнольдом Пиком можно признать, что степень тяжести афатического расстройства зависит от структуры языка, на котором больной пытается изъясняться» [91, 194]. В сущности, разъяснение концепции Джексона должно послужить введением в идеи Гольдштейна: больного следует оценивать, исходя из ситуации, на которую он реагирует, и инструментов, которыми его для этого снабжает среда, например языка, если мы работаем с расстройствами языковой функции. Не существует патологического расстройства в-себе, ненормальное можно усмотреть только через отношение.

Но сколь бы справедливыми ни были параллели, проведенные сразу четырьмя авторами – Омбреданом [91], Эйем с Руаром [38] и Кассирером [22] – между Джексоном и Гольдштейном, нельзя отрицать ни существенное различие между последними, ни самобытность идей Гольдштейна. Джексон стоит на эволюционистских позициях, допуская, что функциональная иерархия нервных центров, обеспечивающих взаимодействие со средой, и различные способы осуществления их функций соотносятся с разными стадиями эволюции. Более высокое положение одной функции относительно других связано с ее местом во временной последовательности, за счет чего понятия «высшее» [superieur] и «более позднее» [posterieur] начинают совпадать между собой. Более позднее возникновение высших функций объясняет их хрупкость и неустойчивость. Болезнь, знаменующая распад, также выступает и регрессией. Афатик или апраксик вновь обретают язык или жестикуляцию ребенка или даже животного. Болезнь, хотя она и выступает реорганизацией всего оставшегося в целости, а не просто потерей наличного, ничего не создает; она, как говорит Кассирер, «отбрасывает больного на предшествующий этап того пути, который длительное время прокладывался человечеством ценой постоянных усилий» [20, 566]. Однако если верно, что, согласно Гольдштейну, болезнь проявляется в своего рода «урезании» прежнего образа жизни, не допускающего теперь творческого изобилия – ведь здесь больше нет места для смелого нововведения, – то в любом случае для индивида болезнь – это новая жизнь, характеризующаяся новыми физиологическими константами и новыми механизмами достижения всё тех же результатов. Именно из этих соображений вытекает ранее цитировавшееся предостережение: «Необходимо с осторожностью отнестись к убеждению, что самые разнообразные установки больного – это лишь остатки нормального поведения, уцелевшие после разрушения. Поведенческие установки, якобы сохранившиеся у больного пациента, в действительности никогда не встречаются в такой форме у нормального субъекта, даже если мы примем в расчет предшествующие стадии как его онтогенеза, так и его филогенеза, хотя допущение о подобном регрессе часто имеет место. Болезнь придает особую форму этим поведенческим установкам, и их можно понять, только если мы сконцентрируемся на болезненном состоянии» [45, 437]. Если действительно возможно сравнить жестикуляцию больного взрослого с жестикуляцией ребенка, то уподобление одного другому позволило бы симметрично определить поведение ребенка как поведение больного взрослого. Такое определение было бы абсурдным, поскольку оно не учитывает ту алчность, с которой ребенок совершает восхождение к новым нормам, – алчность, глубоко противоположную заботе о самосохранении, которая и движет больным в его навязчивом и изнурительном усилии удержать только те жизненные нормы, внутри которых он чувствует себя более или менее нормальным, другими словами, ощущает себя в состоянии использовать характерную для него среду и господствовать над ней.

Эй и Руар усматривают неполноту концепции Джексона именно в этом: «В области психических функций распад приводит и к регрессу отдельных психических способностей, и к инволюции, возвращению личности на предшествующий уровень развития. Подобное возвращение не воспроизводит предшествующую стадию, но скорее сближается с ней (расстройство языковой функции, восприятия и др.). Инволюцию личности в качестве всеохватывающего явления нельзя уподобить исторической фазе онтогенетического или филогенетического развития, так как она несет в себе признаки регрессии, но в то же время, прямо сейчас будучи реактивной модальностью личности, пускай и лишившейся