Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

V. Физиология и патология

В результате этого анализа становится очевидным, что определение физиологии в качестве науки о законах или постоянных нормальной жизни представляется нестрогим по двум причинам. Во-первых, нормальное – это не понятие, указывающее на существующую реальность, которая поддается объективному измерению. Во-вторых, патологическое следует понимать как разновидность нормального, поскольку ненормальное – это не то, что не является нормальным, а то, что является другим нормальным. На основании этого нельзя сделать вывод о ненаучности физиологии. Напротив, поскольку она исследует постоянные и неизменные показатели, пользуясь своими метрическими категориями и собственным аналитическим методом, она выступает подлинной наукой. Но если с точки зрения ее метода несложно определить, почему физиология считается наукой, то значительно сложнее определить, чем занимается эта наука с точки зрения ее объекта. Назовем ли мы ее наукой об условиях здоровья? На наш взгляд, такое определение звучит уже лучше, чем наука о нормальных функциях жизни, поскольку ранее мы разграничили нормальное состояние и здоровье. Когда мы думаем об объекте отдельной науки, мы думаем об устойчивом и тождественном объекте. Материя и движение, подчиненные [закону] инерции, гарантируют это. Но что насчет жизни? Разве она не характеризуется развитием, вариациями форм, выработкой нового поведения? Разве ее структура не выступает в одинаковой степени исторической и гистологической? В таком случае физиология сближается с историей, которую, несмотря ни на что, нельзя считать наукой о природе. Правда, не в меньшей степени можно поражаться стабильности жизни. Таким образом, определение физиологии целиком зависит от нашей идеи о здоровье. Рафаель Дюбуа – на нашей памяти единственный автор XIX века, который предлагает в своей работе не просто этимологическое или чисто тавтологическое определение физиологии, но выводит его смысл из теории Гиппократа о natura medicatrix: «Роль natura medicatrix смешивается с ролью нормальных функций организма, каждая из которых более или менее непосредственно отвечает за его самосохранение или защиту. Физиология изучает не что иное, как функции живых существ, то есть нормальный живой протеон, или биопротеон» [35, 10]. Но если вслед за Гольдштейном допустить, что консервативное стремление существует только в рамках болезни, тогда как здоровый организм стремится сталкиваться с новыми ситуациями и учреждать новые нормы, то такой точкой зрения нельзя удовлетвориться.

Когда Сигерист пытается определить физиологию, основываясь на гарвеевском открытии кровообращения в 1628-м, научном достижении, ознаменовавшем эту науку, он в характерной для себя манере соотносит это открытие с особенностями конкретного момента в интеллектуальной истории нашей цивилизации. Почему концепция жизни, основанная на понятии функции, возникает именно в это время, а не столетием раньше или позже? Сигерист неразрывно связывает науку о жизни, зародившуюся в 1628 году, с общим, скажем, философским представлением о жизни, которое выражалось тогда в различных установках человека по отношению к миру. Пластические искусства рубежа XVI–XVII веков закрепили стиль барокко, тем самым повсеместно раскрепостив движение. Дистанцируясь от своих коллег из классической эпохи, художник барокко усматривает в природе лишь незавершенное, виртуальное и всё еще не очерченное. «Человек барокко не интересуется тем, что есть, он интересуется тем, что будет. Барокко – нечто гораздо большее, чем просто стиль в искусстве, оно выражает форму мышления, которая царствовала в любых проявлениях духа того времени: литература, музыка, мода, государство, образ жизни и даже наука» [107, 41]. Закладывая основания анатомии, люди конца XVI века отдавали предпочтение статичному аспекту живой формы, обладающей четкими границами. Если Вёльфлин говорит о барочном художнике, что тот созерцает перед собой не глаз, но взгляд, то примерно то же говорит Сигерист о враче начала XVII века: «Он созерцает не мышцу, но ее сокращение и производимое воздействие. Вот как рождается anatomia animata [живая анатомия], или физиология. Объект этой науки – движение. Она открывает дверь в безграничность. Каждая проблема физиологии ведет к истокам жизни и позволяет прорваться к бесконечному» [Ibid.]. Хотя Гарвей и был анатомом, он видел в теле не форму, а движение. Его исследования основываются не на описании строения сердца, но на наблюдении за пульсом и дыханием – движениями, с исчезновением которых прекращается и жизнь. Идея функции, как ее понимает медицина, пронизывает искусство Микеланджело и механику Галилея [107, 42] [35].

После предшествующих размышлений касательно здоровья само собой разумеется, что описываемый выше «дух» зарождающейся физиологии должен схватываться определением физиологии в качестве науки об условиях здоровья. Мы неоднократно говорили об аллюрах, повадках или поступях жизни, иногда отдавая предпочтение термину «поведение», чтобы лучше прочувствовать, что жизни свойственна динамическая полярность. Представляется, что определяя физиологию в качестве науки о «стабилизированных» повадках жизни, мы сумеем удовлетворить практически все требования, вытекающие из наших предыдущих положений. С одной стороны, мы назначаем объект исследования, тождество которого самому себе производно скорее от привычки, чем от природы, и относительная устойчивость которого больше соответствует тем всё же изменчивым явлениям, с которыми имеет дело физиолог. С другой стороны, мы заранее предполагаем, что жизнь может преодолевать биологические константны или инварианты, кодифицированные и конвенционально принятые в качестве норм на текущем этапе развития физиологического знания. Такое определение обусловлено тем, что повадки жизни могут обрести устойчивость только после их апробирования путем нарушения прежней стабильности. В конечном счете, исходя из предложенного выше определения, представляется возможным более корректно разграничить отношения между физиологией и патологией.

Жизнь может приобретать неожиданные для нее повадки двумя способами. Во-первых, они могут стабилизироваться в рамках новых констант, но так, что возникшая устойчивость не помешает им в дальнейшем преодолеть эти постоянные. Ценность или смысл этих нормальных констант – в «побуждении» [жизни к новым нормам]. Они подлинно нормальны именно за счет своей нормативности. Во-вторых, они могут стабилизироваться в рамках таких постоянных, при которых все беспокойные усилия живого будут направлены на защиту этих постоянных от любых изменений. Такие константы всё еще могут считаться нормальными, но их ценность или смысл состоит в «отторжении» [любых нарушений нормы] и в них выражается смерть нормативности. В этом отношении они патологичны, хотя и выступают нормальными, покуда живое существо может жить с ними. В общем, в момент нарушения физиологической стабильности, то есть в переломный период развития живого организма, физиология теряет свои права, но не свою путеводную нить. Ей неизвестно заранее, станет ли новый биологический порядок физиологическим порядком, но в дальнейшем у нее появится средство отыскать среди множества констант те, что она сочтет своими по праву. Например, это может быть экспериментальное изменение среды с целью установить, могут ли рассматриваемые константы без катастрофических последствий выдержать колебания текущих условий существования. Именно