Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

нормальными, патология (которую искусственно отделили от физиологии) занимается их более редкими формами, обозначаемыми как „ненормальные“; эта последняя дисциплина также должна подчиняться научному методу. Физиология и патология, объединенные в единую науку, которую нельзя назвать иначе нежели „физиология“, наблюдают за человеком, физическим существом, усматривая в нем явления с целью их теоретического научного познания» (Патология как естественная наука, с. 321) [55, 7]. Физиология-патология должна определить причинные отношения между физическими явлениями, но поскольку не существует научного понятия жизни (помимо чисто диагностической категории), такая научная дисциплина не имеет ничего общего с целями или задачами, а следовательно, и с ценностями, связанными с жизнью. Никакая телеология (не только трансцендентная, но даже имманентная), исходящая из целеполагания организма или соотносящаяся с таким целеполаганием, с сохранением жизни и т. д., следовательно, никакое ценностное суждение не принадлежит естественным наукам и тем более – физиологии-патологии [55, 7].

Этим не исключается законность таких ценностных суждений или их практическое применение. Но первые относятся к биологии, которая является частью философии природы, а значит, и к самой философии; второе же обнаруживается в медицине и гигиене – науках, которые носят одновременно прикладной, практический и телеологический характер и задачей которых является использование в соответствии со своими целями того, что было объяснено: «Телеологическое мышление медицины опирается на суждения о причинно-следственных связях из физиологии и патологии, которые формируют научное основание для медицины» [55, 8]. Будучи чистой наукой о природе, физиология должна исследовать причинные отношения, а не выносить оценочные суждения.

Отвечая на эти общие размышления, Герксгеймер говорит, что не имеет привычки относить биологию, как это делает Рикер, к разряду философии, поскольку, учитывая идеи таких представителей философии ценностей, как Виндельбанд, Мюнстерберг и Риккерт, мы не можем признать за биологией право обращаться к нормативным ценностям, а поэтому ее следует относить к естественным наукам. Кроме того, ряд понятий (движение, питание и размножение), которые рассматриваются Рикером как теологические, неотделимы от патологии как по психологическим причинам, присущим субъекту, который занимается ею, так и по причинам, заключенным в самих объектах, которые изучаются ею [55, 8].

С одной стороны, даже по отношению к объектам, лежащим по ту сторону ценностного измерения, научное суждение остается аксиологическим суждением, ведь оно выступает психологическим актом. Исходя из логической или научной перспективы может быть «выгодно», по словам самого Рикера, принять определенные постулаты и конвенции. В этом смысле мы можем согласиться с Карлом Вейгертом или Петерсом, допускающими, что организация и функции живого организма имеют конечную цель. Тогда «активность», «адаптация», «регуляция», «самосохранение» – те понятия, что Рикер хотел бы элиминировать, – сохраняются в физиологии и, следовательно, в патологии [55, 9]. Таким образом, научное мышление, по удачному замечанию Рикера, находит в повседневном языке, ненаучном языке большинства людей, дефектный инструмент. Но, как утверждает Маршан, мы не обязаны «высматривать в каждом обычном описательном термине телеологическую подоплеку». Повседневный язык представляется недостаточным, поскольку его понятия часто принимают абсолютное значение, тогда как мы намеренно придаем им относительный смысл. Например, заявление, что опухоль «живет своей жизнью», не означает того, что опухоль действительно полностью независима от тех анатомических каналов, питательных веществ и способов их получения, которые задействуются другими тканями, но лишь то, что по сравнению с этими последними она выступает относительно независимым образованием. Даже если в физике и химии мы используем термины и выражения, на первый взгляд имеющие телеологический окрас, никто не думает, будто они реально указывают на психические акты [55, 10]. Рикер требует, чтобы мы не выводили биологические процессы и отношения из качеств или способностей. Последние следует аналитически разбить на множество частичных процессов, после чего установить взаимные реакции между ними. Однако сам Рикер допускает, что если такой анализ не удается, например в случае исследования возбудимости нерва, то понятие качества неизбежно и может служить стимулом для исследования соответствующего [ему не-качественного] процесса. При разработке механики развития (Entwickelungsmechanik) Вильгельму Ру пришлось допустить, что у яйца наличествуют качества и свойства, и прибегнуть к понятиям «преформация», «регуляция» и ряду прочих понятий, и всё же исследования Ру направлены на причинное объяснение нормальных и ненормальных процессов развития [55, 11–12].

С другой стороны, если мы исходим из перспективы самого объекта исследования, нам следует констатировать невозможность ограничиться описанием исключительно физико-химических механизмов не только в биологии, но также в физике и химии. Так или иначе, патологи, которые утвердительно отвечают на вопрос о том, следует ли сохранять телеологический аспект биологических явлений, довольно многочисленны. В их число входят Ашофф, Любарш, Циген, Бир, Херинг, Мейер, Бейцке, Фишер, Хек, Рёссле, Ф. Шварц. Например, размышляя о тяжелых поражениях мозга, таких как табес или прогрессивный паралич [при сифилисе], Теодор Циген задается вопросом, в какой степени это разрушительные процессы, а в какой – защитно-восстановительные, подчиненные определенной цели, даже если они не могут достичь ее [55, 12–13]. Также необходимо упомянуть эссе Шварца «Исследование смысла как категории медицинской мысли». Шварц считает причинность категорией – в кантовском понимании этого слова – физики: «Физическая концепция мира определяется применением категории причинности к измеримой и рассеянной [на множество частей] материи, не имеющей качеств». Пределы применения этой категории пролегают там, где подобное разделение на части невозможно. Например, в биологии встречаются объекты, характеризующиеся всё более явными единообразием, индивидуальностью и целостностью. Для их описания подходит категория «смысл». Шварц пишет: «Если можно так выразиться, смысл – это орган, за счет которого мышление схватывает структуру или наличие формы; смысл отражает структуру в сознании наблюдателя». К «смыслу» Шварц добавляет вспомогательное понятие «цель», хотя оно и принадлежит другому порядку ценностей. Тем не менее каждое из понятий имеет схожую функцию, одно в области познания, другое – становления, то есть в тех областях, из которых они и черпают свои общие качества: «Так мы постигаем смысл нашей собственной организации, проявляющей стремление к самосохранению, но мы можем усмотреть подобную цель только потому, что на уровне своей структуры наша окружающая среда содержит смысл. Принимая цели в расчет, мы вдыхаем реальную жизнь в абстрактную категорию смысла. Однако попытка учесть цели (что можно воспринимать в качестве эвристического метода) – временная, так сказать, заместительная мера, актуальная до тех пор, пока нам не удалось установить абстрактный смысл интересующего нас объекта. Другими словами, телеологический взгляд на вещи в основном принимается большинством современных патологов, хотя, не отдавая себе в этом отчета, они и раньше использовали терминологию телеологического содержания» [55, 15–16]. Разумеется, подобное принятие в расчет биологических целей не должно избавлять исследование от последующего объяснения причинно-следственных связей. Таким образом, кантовское понятие целесообразности органической природы остается актуальным и сегодня. Факт, что удаление надпочечников приводит к