Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

смерти. Утверждение о том, что капсула надпочечника необходима для жизни, – это ценностное биологическое суждение, которое не освобождает от необходимости поиска причин, по которым возникает такое биологическое следствие. Но даже если мы предполагаем возможным исчерпывающее объяснение функций надпочечника, то при возникновении такого объяснения телеологическое суждение, признающее жизненную необходимость капсулы надпочечника, не теряет ценности в силу своего практического применения. Анализ и ценностное обобщение составляют одно целое, не претендуя на взаимозаменяемость. Необходимо, чтобы мы осознавали различие между двумя концепциями объяснения [55, 17]. Верно, что термин «телеология» нагружен отсылками к трансцендентному, чтобы можно было эффективно его использовать. Представляется, что слово «целевой» [final] больше подходит нам, но термин «организмический», что использует Юрген Ашофф, может сойти за наилучший выбор, ведь в нем прослеживается отсылка к целостности. Подобный способ выражения соответствует вновь наметившейся в патологии тенденции выдвигать на первый план организм в его целокупности вместе с его поведением [55, 17].

Без сомнения, Рикер не считает необходимым полностью отказаться от подобных размышлений, но он желает исключить их из патологии, естественной науки, чтобы затем отнести к философии природы, которую он называет биологией, и медицине, где они находят свое практическое применение. Однако именно здесь уместно задаться вопросом, насколько целесообразно такое различение. На этот вопрос единодушно – и, похоже, небезосновательно – был дан отрицательный ответ. Маршан пишет: «Верно, что патология не просто выступает естественной наукой, но ставит перед собой задачу использовать результаты своих исследований в практической медицине». Вернер Хек, ссылающийся на Маршана, утверждает, что без ценностной и телеологической интерпретации, от которой отказывается Рикер, это было бы невозможно. Представим себе хирурга. Какова будет его реакция, если после биопсии опухоли патолог заявит ему, что вопрос о доброкачественном или злокачественном характере этой опухоли находится в компетенции философа? Что мы выигрываем от того разделения труда, за которое ратует Рикер? Скорее всего, практическая медицина не смогла бы обрести твердую научную почву под своими ногами. Поэтому мы не можем согласиться с Хонигманом, который, одобряя идеи Рикера касательно патологии, в то же время считая их нерелевантными для практикующего врача, делает вывод, что необходимо переместить физиологию-патологию и анатомию с факультета медицины на факультет естественных наук. В результате медицина была бы обречена на чистую спекуляцию, тогда как физиология-патология лишилась бы источника, сильнейшим образом стимулирующего ее развитие. Отто Любарш справедливо высказался на этот счет: «Опасность, угрожающая общей патологии и анатомической патологии, кроется в том, что они могут стать слишком односторонними и обособленными; более тесные связи между этими дисциплинами и клинической практикой, существовавшие во времена, когда патология всё еще не была отдельной специализацией, стали бы огромным преимуществом для каждой из них» [55, 18].

* * *

Нет никаких сомнений в том, что, определяя физиологическое состояние через распространенность, а патологическое через редкость механизмов и структур, которые они проявляют, Рикер может с полным основанием предположить, что к обоим применим один и тот же эвристический и объяснительный подход. Поскольку мы не признаем пригодность статистического критерия [для определения патологического], мы также не можем признать, что патология выступает на равных с физиологией и становится наукой, при этом оставаясь наукой о патологическом. На деле все исследователи, которые соглашаются свести здоровые и патологические явления к статистическим фактам, относительно быстро признают вытекающий отсюда постулат, озвученный Майнцером и процитированный Гольдштейном: «Не существует различия между здоровой и болезненной жизнью» [46, 267].

В ходе рассмотрения теории Бернара мы уже видели, с каких позиций защищается подобный тезис. Нам стремятся показать, что и в здоровье, и в болезни действуют одни и те же законы – законы физики и химии. Тем не менее, когда мы не можем принять допущение, что жизнь способна произвести различие между этими состояниями, то мы обрекаем себя на неспособность отличить пищу от экскрементов. Разумеется, отходы одного существа могут быть питанием для другого, но они не будут таковыми для их производителя. Размежевание питания и экскрементов упирается не в физико-химическую реальность, но в биологическую ценность. Схожим образом отличие физиологического и патологического заключается не в объективной физико-химической реальности, а в биологической ценности этих состояний. Согласно Гольдштейну, когда нас подводят к идее о том, что «болезнь» не стоит воспринимать как биологическую категорию, то нам следует усомниться в предпосылках, из которых исходит попытка мыслить в подобном ключе: «Болезнь и здоровье не биологические понятия! Даже если мы отвлечемся от крайней сложности этих состояний у человека, то это правило не сработает и в отношении животного, ведь именно в животном мире болезнь зачастую решает быть или не быть индивидуальному организму. Следует задуматься и о той роковой роли, которую играет болезнь в жизни дикого животного, другими словами, животного, которое не извлекает пользы из того, что находится под защитой человека. Если бы наука о жизни не была способна осмыслять патологические явления, то следовало бы серьезно усомниться в справедливости ее основополагающих категорий» [46, 267].

Без сомнения, Рикер признаёт существование биологических ценностей, но он отказывается делать последние объектом науки: постижение этих ценностей должно стать задачей философии. Тем не менее его справедливо упрекали – в этом мы присоединяемся к Герксгеймеру, – за попытку внедрить биологию в философию.

Когда мы занимаем строго объективную точку зрения, то не удается обнаружить никакого различия между физиологией и патологией. Если же мы пытаемся усмотреть различие между ними в их биологической ценности, то покидаем область науки. Так как же разрешить эту трудность?

В качестве отправных пунктов для решения наметившейся проблемы мы предлагаем следующие соображения.

I. В том строгом смысле, в каком этот термин употребляется во Франции, наука об объекте существует, только если этот объект допускает измерение и причинно-следственное объяснение, короче говоря, анализ. Таким образом, всякая наука стремится количественно определить и описать свой объект путем установления констант и инвариантов.

II. Подобная научная точка зрения абстрактна: она выражает выбор, а следовательно, необходимость чем-то пренебречь [negliger] в результате этого выбора. Искать, чем в действительности является опыт, переживаемый людьми, – значит пренебрегать той ценностью, которую подобный опыт приобретает для самих людей. До науки именно техника, искусства, мифология и религии стихийно наделяли человеческую жизнь ценностью. С возникновением науки эта функция никуда не исчезла, но ее неизбежный конфликт с наукой должен быть улажен философией, понятой как философия ценностей.

III. Живое, которое стало человечеством и обзавелось методами и потребностью научного определения [détérmination] реальности, созерцает, как амбиция определить реальность с научных позиций простирается на саму жизнь. Жизнь становится – точнее, стала исторически, хотя не всегда была таковой, – объектом науки. Наука о жизни, таким образом, предполагает жизнь