Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

качествами, оно живет в мире возможных непредвиденных обстоятельств. Здесь нет рассчитываемой случайности, ибо всё происходящее приобретает статус события. Вот почему среда неустойчива, а ее неустойчивость – это ее становление и ее история.

Для живого существа жизнь не сводится к монотонной дедукции или прямолинейному движению: ей неведома геометрическая строгость, она находится в прениях со средой или постоянно истолковывает ее (то, что Гольдштейн называет Auseinandersetzung), в ходе чего происходят протечки, возникают дыры, совершаются неожиданные маневры и оказывается сопротивление. Повторим это еще раз. Мы не проповедуем индетерминизм, уже изрядно поистрепавшийся. Мы утверждаем, что жизнь живого существа – даже если это амеба – признаёт категории здоровья и болезни только в плоскости опыта (прежде всего выступающего переживанием в качестве аффекта), а не в плоскости самой науки. Наука объясняет опыт, но она не упраздняет его.

Здоровье – это сочетание запаса прочности и гарантий [d'assurances] (немцы называют это Sicherungen), прочности в настоящем и гарантий на будущее. Подобно тому, как может существовать психологическая уверенность [assurance], которая не имеет ничего общего с самомнением, может существовать и биологическая уверенность, представляющая собой не излишек, но здоровье. Здоровье – регулятор возможных реакций, тогда как жизнь обычно разворачивается в пределах этих возможностей. Тем не менее при необходимости она превосходит эти возможности, что можно увидеть на примере защитных реакций воспалительного типа. Если бы победа над инфекцией была мгновенной, воспаления не было бы. Если бы защитные механизмы организма сразу сработали, воспаления тоже не было бы. Воспаление возникает постольку, поскольку защитные противоинфекционные механизмы одновременно захвачены врасплох и задействованы. Быть здоровым – значит иметь возможность заболеть и выздороветь; это биологическая роскошь.

И наоборот, суть болезни в том, чтобы снизить порог устойчивости в отношении нестабильности среды. Говоря «снизить», мы не собираемся подпадать под озвученную нами же критику концепций Конта и Бернара. Смысл этого «снижения» заключается в том, что отныне можно жить только в иной среде, а не среди определенных сегментов старой. Именно это так хорошо понял Гольдштейн. По сути, беспокойство людей по поводу осложнений от болезней выражает их реакцию на упомянутое снижение порога устойчивости. Мы больше озабочены болезнью, которую может спровоцировать у нас то или иное заболевание, чем самим заболеванием, потому болезни скорее провоцируют друг друга, чем являются осложнениями. Каждая болезнь ослабляет нашу способность противостоять другим болезням, она изнашивает биологический запас прочности, без которого не было бы самой жизни. Корь – ничто, боимся мы бронхопневмонии. Сифилис страшен только из-за его последствий для нервной системы. Диабет также не столь страшен, если он выражен только гликозурией, однако именно здесь стоит вспомнить о потенциальном впадении в кому или гангрене. Что будет, если для разрешения этих проблем понадобится хирургическое вмешательство? Гемофилия не так уж пугающа, пока дело не дошло до травмы. Но кто в принципе застрахован от травмы, если у нас нет плана регрессировать до внутриматочного существования? И всё же!

Философы дискутируют о том, что составляет фундаментальную установку живого: самосохранение или рост и развитие. Медицинский опыт может внести весомый вклад в эту дискуссию. Гольдштейн замечает, что болезненное желание избегать ситуаций, с некоторой вероятностью порождающих катастрофическую реакцию организма, выражает инстинкт самосохранения. Согласно Гольдштейну, этот инстинкт не составляет общее правило жизни, но правило жизни, отрекшейся от себя. Здоровый организм стремится не столько сохранить свое нынешнее состояние и среду обитания, сколько осуществить свою природу. Однако для этого он должен принять возможность катастрофических реакций. Здоровый человек не прячется от проблем, которые может поставить перед ним перемена, порой внезапная, в его жизненных привычках. Он отмеряет свое здоровье, исходя из способности преодолевать органические кризисы и устанавливать новый порядок [49].

Человек чувствует себя в добром здравии – а это и есть здоровье, – когда он ощущает себя более чем нормальным, то есть приспособленным к среде и ее требованиям, но при этом нормативным, способным следовать новым нормам жизни. Разумеется, природа создала человеческий организм с такой расточительностью – с избытком (особенно относительно нашего вегетативного состояния) почек, легких, околощитовидных желез, поджелудочной железы, даже мозга – вовсе не с целью дать людям почувствовать присущий им излишек [33]*. Подобный ход мыслей выражал бы крайне наивную форму финализма. Но факт остается фактом: будучи устроенным подобным образом, человек чувствует себя наделенным излишком средств, и для него нормально злоупотреблять ими. Вопреки тем врачам, что склонны видеть в болезни преступление, ведь заболевшие отчасти сами виноваты в нем из-за своих излишеств или упущений, мы полагаем, что возможность и искушение заболеть – один из сущностных признаков человеческой физиологии. Перефразируя Валери, мы говорили, что возможное злоупотребление здоровьем – часть здоровья.

Чтобы определить, где нормальное, а где патологическое, не следует ограничивать человеческую жизнь вегетативным состоянием. В крайнем случае можно жить с морфологическими пороками и недугами, но сложно представить, как можно распорядиться такой жизнью. Разумеется, даже с такой жизнью всегда можно что-то сделать, ведь всякий организм, покуда он совместим с жизнью, по итогу станет в сущности нормальным. Тем не менее за такую нормальность приходится платить отсутствием всяческой возможности проявить нормативность, если того потребует ситуация. Даже физически человек не сводится к своему организму. Продолжая свои органы орудиями, человек видит в своем теле средство, позволяющее прибегать к множеству прочих возможных средств. Таким образом, необходимо отвлечься от тела, чтобы оценить, выступает ли нечто нормальным или патологическим для этого тела. При таком недуге, как астигматизм, или дефекте в виде близорукости человек может оставаться нормальным в сельскохозяйственном или скотоводческом обществе, но на флоте или в авиации его состояние ненормально. Тем не менее, когда человечество технически усовершенствовало свои средства передвижения, стало возможным почувствовать себя ненормальным, получив запрет на деятельность, выступающую для человека одновременно потребностью и атрибутом идеального образа жизни. Таким образом, если нам удастся осмыслить, как проявление органической жизненной силы человека принимает форму технической гибкости и рьяного желания овладеть средой, то нам удастся понять, как один и тот же человек может в различные моменты чувствовать себя нормальным и ненормальным, находясь в человеческой среде.

Оставляя вышеприведенный анализ и возвращаясь к конкретному ощущению того состояния, которое он был призван определить, мы можем прийти к заключению, что человек ощущает здоровье как гарантию, данную ему самой жизнью, и это ощущение не знает границ. Латинское valere означает «хорошо себя чувствовать». Здоровье – способ вступить в существование, не просто ощущая себя владельцем или обладателем ценностей [valeur], но – при необходимости – их творцом, учредителем жизненных норм. Отсюда проистекает то очарование, которое вызывает в нас образ атлета. Тем