Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

разделяет как Лериш (что мы знаем по первой части книги), так и Гольдштейн, очень хорошо согласуется с пониманием беспорядка у Бергсона. Согласно Бергсону, не существует беспорядка, существует лишь замещение ожидаемого или предпочтительного порядка другим порядком, с которым можно либо сжиться, либо страдать от него.

* * *

Делая уточнение, что функциональное восстановление, удовлетворительное для больного и его врача, может быть достигнуто без анатомического restitutio ad integrum [восстановления в целости], Вейс и Вартэ неожиданным образом подтверждают идеи Гольдштейна касательно выздоровления. «Быть здоровым, – пишет Гольдштейн, – значит быть способным к упорядоченному поведению, которое может иметь место, несмотря на отсутствие некоторых возможностей, доступных ранее. Однако <..> новообретенное здоровье не будет тождественно предшествующему. Поскольку содержание прежней нормальности было строгим образом определено, изменения этого содержания принадлежат новой нормальности. Это само собой вытекает из нашего понимания организма и приобретает крайнюю важность для нашего поведения в отношении выздоровевшего человека. <..> Выздороветь, несмотря на сохраняющиеся недостатки, означает потерять, но в то же время и обрести новый физиологический порядок, которому будет отвечать новая индивидуальная норма. Насколько важно восстановить порядок при выздоровлении, видно из того, что организму важно сохранить или приобрести определенные особенности, позволяющие реализовать эту цель. Таким образом, организм в первую очередь стремится обрести новые физиологические константы. Несмотря на сохраняющиеся недостатки, в ходе выздоровления мы можем наблюдать преобразование ряда отделов организма относительно их предшествующего состояния, однако их свойства вновь обретают постоянство. Выздоравливая, мы вновь находим константы как в соматической, так и в психической сфере: например, пульс, демонстрирующий иное, но всё еще относительно устойчивое значение, артериальное давление, гликемия, общее психическое поведение и т. д. Новые постоянные гарантируют новый физиологический порядок, и мы сумеем понять поведение выздоровевшего организма, только если обратим внимание на них. Кроме того, мы не вправе пытаться преобразовать эти константы, поскольку таким образом мы вновь создадим беспорядок. В определенный момент мы поняли, что не всегда нужно бороться с температурой, поскольку ее повышение стало рассматриваться как одна из тех постоянных, что необходимы для выздоровления. То же самое верно для повышенного артериального давления или определенных изменений в психике. Существует множество других констант, изменения которых мы стремимся избежать, считая его опасным, хотя было бы куда лучше никак не воздействовать на эти изменения» [46, 272].

Несмотря на цитату Гольдштейна, которая может показаться читателю введением в заумную или даже парадоксальную версию физиологии, мы сознательно хотим подчеркнуть объективность и даже избитость его идей. В одном направлении с исследованиями Гольдштейна движутся не только наблюдения клиницистов, не разделяющих его теоретические положения, но и экспериментальные исследования. Разве в 1932-м Кайзер не писал следующее: «Отсутствие рефлексов, наблюдаемое после поперечного рассечения спинного мозга, вызвано прерыванием рефлекторной дуги. Последующий выход из шокового состояния, сопровождаемый возвращением рефлексов, нельзя назвать восстановлением в полном смысле, но образованием нового, „сокращенного“ или „ограниченного“ индивида. Тем самым мы создали новую сущность, „спинальное животное“ (фон Вайцзеккер)» [63 bis, 115]?

Утверждая, что новые физиологические нормы не тождественны нормам, предшествующим болезни, Гольдштейн подтверждает фундаментальный биологический факт: для жизни нехарактерна обратимость ее состояний. Но даже если жизнь и не допускает полного восстановления прежнего состояния, то она способна давать что-то взамен, порождающее физиологическое обновление. И именно сокращение ее возможностей к самообновлению определяет тяжесть заболевания. Что же до здоровья в абсолютном смысле: оно представляется не чем иным, как способностью учреждать новые биологические нормы, чьи пределы и границы изначально неопределенны.

* * *

Обложка IV тома Французской энциклопедии, которая носит заголовок «Человек» и была опубликована под редакторством Лериша, делает образцом здоровья атлета, толкателя ядра. Этот простой образ довольно поучителен, как и все последующие страницы, посвященные описанию нормального человека. Теперь мы хотим объединить все наши размышления, рассеянные в ходе предшествующего изложения, чтобы сформировать из них набросок нашего определения здоровья. Если мы признаем, что болезнь остается своего рода биологической нормой, то подобное утверждение влечет за собой вывод, что патологическое состояние нельзя считать чем-то абсолютно ненормальным: оно ненормально, только когда соотносится с конкретной ситуацией. Аналогичным образом быть здоровым и быть нормальным не совсем одно и то же, поскольку патологическое – тоже своего рода нормальное. Быть здоровым не просто означает быть нормальным в конкретной ситуации, но и проявлять нормативность как в этой, так и в прочих возможных ситуациях. Здоровье характеризуется возможностью выйти за пределы нормы, определяющей текущее нормальное, вынести нарушения привычной нормы и устанавливать новые нормы в новых ситуациях. Человек, оставшийся с одной почкой, нормален в конкретной среде с конкретной системой требований. Но такой человек больше не может позволить себе роскошь потерять почку: необходимо бережно обращаться как с ней, так и с собой. Разумные медицинские предписания настолько привычны нам, что мы не ищем в них никакого глубинного смысла. И всё же как удручающе трудно подчиняться врачу, который говорит: «Заботьтесь о себе!» Во время консультации в поликлинике мать семейства безо всякой иронии или умысла может ответить на увещевания врача следующее: «Легко сказать, заботьтесь о себе, но мне нужно заботиться о хозяйстве». Хозяйство предполагает, что твои муж или ребенок могут заболеть; оно предполагает порвавшуюся одежду, которую придется зашить, как только ребенок отправится спать, ведь у него нет запасной одежды; поход за хлебом в магазин, который далеко, если булочная поблизости закрыта за нарушение, и т. д. Заботиться о себе – трудно, если ты живешь, но не знаешь, в котором часу поешь, сможешь ли ты в очередной раз осилить подъем на пятый этаж, успеешь ли на последний трамвай, ведь если он уйдет, домой придется возвращаться пешком.

Здоровье – это порог устойчивости, позволяющий сталкиваться с нестабильностью среды. Но не абсурдно ли говорить о нестабильности среды? Это приемлемо для человеческой социальной среды, где учреждения носят шаткий характер, конвенции подлежат отмене, а мода меняется со скоростью света. Но разве космическая или животная среда не отождествляется с системой механических, физических и химических констант? Разве она не упирается в определенные постоянные? Разумеется, среда, которую определяет наука, соткана из законов, но эти законы – теоретические абстракции. Живые существа не обитают среди законов, но обитают среди существ и событий, которые образуют вариации этих законов. Птицу держит ветка, а не законы упругости. Если свести ветку к законам упругости, то уже нельзя говорить о птице, но лишь о дисперсии коллоидных частиц. На столь отвлеченном аналитическом уровне речь более не идет о среде, существующей для живого существа, здоровье или болезни. Лиса ест куриное яйцо, она не ест альбумины и законы эмбриологии. Поскольку живое существо, обладающее качествами, живет в мире вещей, обладающих