Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

Эти выводы проливают свет на наблюдения за человеком, результаты которых часто казались противоречивыми. Ни Моссо, ни Бенедикт не сумели доказать, что нормальная температурная кривая зависит от условий окружающей среды. Но в 1907-м Тулуз и Пьерон утверждали, что инверсия жизненных условий (ночная активность, дневной покой) человека приводит к инверсии его суточного температурного ритма. Как объяснить это противоречие? Дело в том, что Бенедикт наблюдал за субъектами, которые были не привычны к ночному образу жизни и даже во время дневного отдыха участвовали в обычной [normale] жизни своей среды. Согласно Кайзеру, пока условия эксперимента не предполагают полной инверсии образа жизни, продемонстрировать зависимость между ритмом и средой невозможно. Эту интерпретацию можно подтвердить следующими фактами: суточный ритм постепенно начинает проявляться у грудных детей по мере их психического развития; спустя неделю жизни разница в дневной и ночной температуре достигает 0,09 градуса, в пять месяцев – 0,37 градуса, между двумя и пятью годами – 0,95. Отдельные авторы, в число которых входят Осборн и Феклер, изучали суточный ритм в ходе длительных путешествий и в итоге констатировали, что он соответствует местному времени [61, 304–306]. Линдхарт привлекает внимание к тому факту, что в ходе датской экспедиции в Гренландию, проходившей в 1906 и 1908 годах, суточный ритм участников соответствовал местному времени; помимо этого, экспедиции удалось сдвинуть как «день» каждого участника команды на 12 часов, так и их температурную кривую. Тем не менее экспедиции не удалось достичь полной инверсии этого ритма в силу устойчивого характера ряда нормальных активностей [28].

Только что мы рассмотрели пример константы, зависящей от условий деятельности, коллективного и даже индивидуального образа жизни. Ее относительный характер выражает нормы человеческого поведения посредством условного рефлекса, запускающегося или нет в зависимости от обстоятельств. Человеческая воля и техника могут трансформировать ночь в день не только в рамках среды, где разворачивается человеческая деятельность, но в самом организме, деятельность которого противостоит среде. Нам неизвестно, в какой степени иные физиологические константы могут быть проанализированы и схожим образом представлены в качестве следствия гибкой адаптации человеческого поведения. Тем не менее нам важно не столько найти предварительное решение проблемы физиологических констант, сколько показать: эта проблема заслуживает того, чтобы быть поставленной. Так или иначе, мы полагаем, что термин «поведение» надлежащим образом используется в вышеприведенном примере. С того момента, как условный рефлекс приводит в действие кору мозга, слово «рефлекс» не следует трактовать в строгом смысле, поскольку в этой ситуации мы имеем дело с глобальным, а вовсе не сегментарным, функциональным явлением.

* * *

Итак, мы показали, что следует различать норму и среднее значение: попытки соединить два этих термина в одно целое, пренебрегая особенностями первого, – напрасное занятие. Кажется, что вместо объективного [количественного] определения нормального для физиологии было бы куда важнее осознать идею об изначальной нормативности жизни. Истинная роль этой науки могла бы состоять в строгом определении содержания норм, посредством которых жизнь преуспела в собственной стабилизации; кроме того, выполнение этой роли предполагает отсутствие предрассудков касательно возможности или невозможности вероятной корректировки этих норм. Биша говорит, что животное обитает в мире, тогда как растение – в месте, где оно родилось. Представляется, что это высказывание куда лучше описывает человека, нежели животное. Человек успешно адаптируется к любому климату: это единственное животное (быть может, за исключением пауков), чья зона обитания покрывает всю планету. Кроме того, это единственное животное, которое благодаря технике успешно изменяет окружающую среду, в которой разворачивается его деятельность. Тем самым человек оказывается единственным видом, способным к [контролируемому] изменению [среды]. Абсурдно ли полагать, что в конечном счете естественные органы человека могут выражать влияние искусственных органов, посредством которых он приумножил и всё еще приумножает способности первых? Не будем забывать, что большинство биологов решают проблему наследования приобретенных признаков, давая на нее отрицательный ответ. Мы позволим себе задаться вопросом, не находится ли теория воздействия среды на живые организмы на пороге выхода из длительного периода ее дискредитации? [29]* Разумеется, нам могли бы возразить, что биологические константы выражают воздействие внешних условий на живое существо, в свете чего наше допущение о нормативной ценности самих констант лишено смысла. И это было бы верно, если бы изменчивые биологические признаки выражали изменение среды подобно тому, как ускорение свободного падения связано с широтой. Но мы повторим: биологические функции непостижимы в том виде, в каком их открывает нам наблюдение, если они выражают только состояния материи, которая пассивна перед изменениями среды. О мире всякого живого существа можно заявить то же, что Райнингер говорил о мире человека: «Unser Weltbild ist immer zugleich ein Wertbild» [30] – «Картина мира всегда отражает картину ценностей».

IV. Болезнь, выздоровление, здоровье

Разграничив аномалию и патологию, биологическую изменчивость и отрицательную жизненную ценность, мы делегировали самому живому, динамически производящему собственную поляризацию, заботу очертить, где начинается болезнь. Это значит, что в разговоре о биологических нормах следует ориентироваться на индивида: именно последний, согласно Гольдштейну, «может удовлетворять требованиям, исходящим от присущей ему среды» [46, 265], другими словами, находиться в органическом состоянии, которое могло бы оказаться неадекватным требованиям среды другого индивида. Как и Ложье, Гольдштейн утверждает, что среднее значение, полученное благодаря статистике, не позволяет вынести решение о нормальности конкретного индивида. Мы не можем исходить из него, когда несем медицинские обязательства перед конкретным пациентом. Когда речь заходит о надындивидуальной норме, то в таком случае просто не удается содержательно определить «больное существо» (Kranksein). Тем не менее это представляется возможным для индивидуальной нормы [46, 265, 272].

Точно так же Сигерист настаивает на индивидуальной относительности биологической нормы. Если верить преданиям, нормальный пульс Наполеона составлял 40 ударов в минуту, даже когда он был в добром здравии! Раз организму достаточно этих 40 сокращений для удовлетворения предъявляемых ему требований, то он здоров, и 40 ударов, пусть это число сильно отклоняется от среднестатистических 70 ударов, – норма для этого организма [31]. Исходя из этого Сигерист заключает: «Не нужно довольствоваться сравнением с нормой, полученной на основе среднего значения, но, насколько это возможно, принимать в расчет конкретные условия обследуемого индивида» [107, 108].

Если нормальное воспринимается не как закостенелый факт, требующий коллективного принуждения, но представляется в качестве гибкой нормы, трансформирующейся в силу своей соотнесенности с индивидуальными условиями, то вполне понятно, что граница между нормальным и патологическим размывается. Но это ни в коей мере не подводит нас к положению о непрерывном характере нормального и патологического, по сути тождественных друг другу во всём, помимо