Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

такого возраста, невелико, если сравнивать его с числом тех, кто живет куда меньше, но эти люди всё же есть. Из чего можно заключить, что достигать такого возраста будут чаще, если неожиданные обстоятельства и факторы, способствующие нарушениям в организме, не будут препятствовать такому исходу. Большинство людей умирает от болезней, тогда как совсем немногие – от старости» [39, 80–81]. Размышляя схожим образом, Мечников полагает, что в норме человек может доживать до 100 лет, и что любой старик, умерший раньше этого срока, обоснованно может считаться больным.

Изменения средней продолжительности жизни человека в разные эпохи (39 лет в 1865 году и 52 – в 1920 году во Франции, если мы оцениваем возраст мужчин) довольно показательны. Стремясь определить нормальную продолжительность жизни, Бюффон и Флуранс рассматривали человека из той же биологической перспективы, что и кролика или верблюда. Но когда мы говорим о средней продолжительности жизни, например с целью показать ее постепенный рост, мы соотносим это значение с тем влиянием, какое человек, взятый в измерении коллективного, оказывает на самого себя. Именно в этом ключе мыслит Хальбвакс, когда трактует смерть в качестве социального явления, полагая, что возраст ее наступления по большей части зависит от условий труда, гигиены, внимания к утомлению и больным – одновременно социальных и физиологических условий. Всё происходит так, как если бы общество подбирало приемлемую для него смертность, а число мертвецов и их распределение по возрастным группам отражало бы то, какое значение общество придает продлению жизни [53, 94–97]. Таким образом, направленные на продление человеческой жизни гигиенические меры или пренебрежение ими, сокращающее эту жизнь, зависят от ценности, которую общество придает жизни, и в конечном счете это оценочное суждение выражается в таком абстрактном числе, как средняя продолжительность человеческой жизни. Средняя продолжительность жизни – это не биологически нормальная продолжительность жизни, но в некотором смысле – социально нормативная. В этом случае мы также наблюдаем, что норма не выводится из средней величины, но выражается в этой средней величине. Возможно, эту идею было бы проще уловить, рассмотрев среднюю продолжительность жизни не в рамках конкретного национального государства, а в рамках отдельных классов или профессий, существующих в этом государстве. Тогда без труда удастся заметить, что продолжительность жизни зависит от того, что Хальбвакс называет «уровнем жизни».

Безусловно, можно возразить, что такая концепция пригодна лишь для описания поверхностных человеческих признаков, выраженных показателями, диапазон допустимых отклонений от которых определяется различными социальными группами, однако она оказывается непригодна, когда речь заходит о таких фундаментальных и сущностно устойчивых человеческих показателях, как гликемия, уровень кальция или кислотность крови. Неприменима она и к видовым признакам животных – признакам, которым не придает относительной гибкости ни одна коллективная техника. Разумеется, не желая утверждать, что анатомо-физиологические средние значения животных выражают социальные нормы и ценности, мы задаемся вопросом, не выражают ли они нормы и ценности самой жизни. В предыдущей подглаве мы видели, как Тессье говорил о виде бабочек, которые колеблются между двумя своими разновидностями, тяготея то к одной, то к другой в зависимости от среды, которой отведена роль арбитра, выбирающего между двумя сочетаниями контрастирующих и противопоставленных друг другу признаков. Нельзя ли в этом усмотреть некое общее правило возникновения живых форм? Таким образом, существование средних величин для наиболее часто встречающихся признаков можно осмыслить в совсем ином ключе, нежели это делал Кетле. Средняя величина может выражать вовсе не равновесие, установившееся внутри конкретного вида, но неустойчивое равновесие норм и форм жизни, на текущий момент находящихся в более или менее равном противостоянии. Вместо того чтобы рассматривать вид как действительно устойчивый тип (раз он демонстрирует признаки, полностью сочетающиеся между собой), нельзя ли считать такую устойчивость лишь кажущейся, поскольку на короткое мгновение здесь сумели прийти в равновесие несколько противоположных друг другу тенденций? В таком случае нормальная форма вида могла бы считаться не заранее заданной сущностью, но следствием нормализации, достижением синтетической гармонии между функциями и органами при определенных условиях. С 1912 года похожие идеи озвучивал Хальбвакс, критикуя Кетле: «Зачем представлять вид в качестве типа, от которого отдельные особи могут отклоняться только в силу случайности? Почему его единство не может быть следствием двух сосуществующих форм [dualité de conformation], следствием конфликта между двумя или немного бóльшим числом общих органических тенденций, которые уравновешивают друг друга? Что может быть естественней, чем повадки представителей этого вида, выражающие такое расхождение через регулярную серию отклонений от средней величины, которые происходят сразу в двух различных направлениях. <..> Если же отклоняющихся в одном направлении особей становится больше, это будет означать для нас, что вид стремится эволюционировать именно в этом направлении, поскольку претерпевает воздействие одной или множества постоянных причин, способствующих этому» [53, 61].

Если же речь заходит о человеке и его постоянных физиологических признаках, то следует сказать следующее: только сравнительные физиология и патология (в том же смысле, в каком мы говорим о сравнительном литературоведении) различных этнических групп – которые отличаются по своим этическим, религиозным и техническим особенностям, – могли бы строго подтвердить или опровергнуть ряд озвученных нами гипотез, учитывая переплетение жизни и множества ее стилей с различными уровнями социального существования. Тем не менее представляется, что сравнительная человеческая физиология, претендующая на систематичность, всё еще остается дисциплиной, находящейся в проекте. Разумеется, существуют ёмкие сборники, резюмирующие анатомические и физиологические биометрические данные животных и человеческого вида с его этническими группами. В качестве примера такого сборника может быть приведен Tabulae biologicae [24], но этот том предлагает набор перечней, которые не сопровождаются какой бы то ни было попыткой проинтерпретировать сопоставляемые данные. Употребляя термин «сравнительная физиология человека», мы имеем в виду жанр исследований, лучшими примерами которого стали работы Эйкмана, Бенедикта и Озорио де Альмейда, исследующие отношение основного обмена [métabolisme basal] с климатом и расой [25]. Кроме того, нехватка исследований в этом жанре была частично восполнена недавними текстами французского географа Сорра, чьи Биологические основания человеческой географии уже были на этапе окончательной редакции. Мы скажем несколько слов об этой работе ниже, после размышления, которое мы предпочли бы сохранить в первоначальном виде – не столько из соображений оригинальности, сколько в качестве свидетельства нашего сближения [с Сорром]. Ведь если речь заходит о методологии, то сходство куда важнее оригинальности.

* * *

Вряд ли кто-то будет спорить с тем, что даже в глазах человека, не имеющего никаких научных познаний, определение физиологических констант на основе средних величин, полученных в лабораторных условиях, рискует представить нормального человека как посредственного, сильно занижая физиологические возможности, на которые способны конкретные люди, воздействующие на себя или среду. На это можно возразить, что со времен Клода Бернара границы