Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

тем, кто говорит». Также в словаре подчеркивается, что возникновению подобной двусмысленности способствует такая философская традиция, как реализм. Эта философия предполагает, что, поскольку всякое общее имя обозначает сущность, а всякое совершенство тождественно воплощению этой сущности, фактически наблюдаемое общее положение дел приобретает ценность воплощенного совершенства, а общее свойство – ценность неотъемлемой части идеального типа. В конечном счете следует указать на наличие аналогичной путаницы и в медицине, где «нормальное состояние» обозначает одновременно привычное состояние органов и в то же время их идеальное состояние, ведь именно восстановление этого привычного состояния является основной задачей терапии [67].

Это последнее замечание не рассматривалось должным образом, а часть цитируемой статьи, посвященная термину нормальное, представляется неполной: текст лишь подчеркивает наличие двусмысленности этого понятия вместо того, чтобы увидеть в ней проблему, которую надлежит прояснить. Верно, что медицина стремится возвратить человеческое тело в нормальное состояние. Однако следует спросить: мы должны называть его нормальным, поскольку оно расценивается в качестве такового в рамках терапии? Или врач рассматривает его как «нормальное», поскольку таковым его находит больной как заинтересованное лицо? Мы открыто заявляем, что верно второе. Наша точка зрения состоит в том, что медицина – искусство жизни, потому что, будучи живым, человеческое существо способно охарактеризовать себя как больное. Таким образом, основываясь на динамической полярности жизни, оно способно обнаружить состояние или поведение, которых следует избегать, поскольку эти последние несут в себе отрицательную ценность. Мы полагаем, что, давая подобную оценку, человеческое существо более или менее явно совершает стихийное усилие, присущее самой жизни: жизнь дает бой тому, что чинит препятствия ее сохранению и развитию, схватываемым в качестве нормы. Статья из Философского словаря Лаланда сообщает, что биологический факт может быть наделен ценностью только тем, «кто говорит», – человеком. Мы, напротив, полагаем, что вред, наносимый организму, заражение и функциональный беспорядок получают ответ в виде заболевания, поскольку сама жизнь небезразлична к тем условиям, в которых она становится возможной; она полярно раздваивается, тем самым бессознательно задавая свои позитивные и отрицательные ценности. Таким образом, жизнь – нормативная деятельность. В философии термин нормативный описывает всякое суждение, которое содержит оценку или соотносит факт с нормой, однако такой модус суждения, в свою очередь, подчинен самому процессу учреждения норм. В буквальном смысле «нормативный» – это учреждающий нормы. Далее мы будем говорить о биологической нормативности именно в таком ключе. Заявляя подобное, мы, как никто другой, осознаем опасность впадения в антропоморфизм. Мы не приписываем жизненным нормам человеческое содержание, но задаемся вопросом, чем объяснить присущую человеческому сознанию нормативность, как не тем, что жизнь содержит ее в зародыше. Итак, возникает вопрос, как человеческая потребность в лечении сумела бы породить медицину, проявляющую всё большую прозорливость в отношении заболеваний и их условий, если бы борьба жизни против бесчисленных препятствий, которые ей угрожают, не была ее постоянной и сущностной потребностью. С точки зрения социологии можно показать, что изначально лечение было частью религиозных и магических практик, однако это ни в коей мере не означает, что потребность в лечении не была жизненной потребностью, которая вызывает гедоническую реакцию, или поведение, нацеленное на выздоровление или самовосстановление, даже у живых существ, уступающих позвоночным в сложности организации.

Описанная динамическая полярность жизни и нормативность, которая ее выражает, объясняют факт, чье эпистемологическое значение прочувствовал уже Биша: существует биологическая патология, но не существует физической, химической или механической патологии. Биша пишет следующее: «Жизненным явлениям присущи две черты: 1) состояние здоровья; 2) состояние болезни. В силу этого появляются две отдельные науки: физиология, изучающая здоровые явления, и патология, объектом которой оказываются болезненные явления. История явлений, в которых жизненные силы обретают свое естественное состояние [type naturel], ведет нас к истории явлений, в которых эти силы были искажены. Тем не менее эту вторую историю нельзя обнаружить в физических науках. По отношению к движению живых тел физиология оказывается тем же, чем были астрономия, динамика, гидравлика и гидростатика для тел инертных. Однако перечисленные дисциплины не перекликаются с наукой, которая соответствовала бы им так же, как патология соответствует физиологии. По этой же причине физическим наукам претит всяческая идея о лекарствах. Цель лекарства – приведение отдельных свойств живого существа к их естественному состоянию. Однако поскольку физические свойства никогда не отклоняются от этого состояния, их не нужно восстанавливать. В физических науках не обнаруживается ничего похожего на лечение» [13, I, 20–21]. Ясно, что при чтении текста Биша термин «естественное состояние» следует воспринимать в значении «нормальное». Важно уточнить, Биша не рассматривает «естественность» как следствие детерминизма: слово указывает на целесообразность. Разумеется, нам хорошо известен список всех претензий, которые мог бы адресовать ему биолог, стоящий на механистических или материалистических позициях. Он скажет нам, что некогда и Аристотель верил в патологическую механику, поскольку допускал существование двух типов движений: естественных движений, посредством которых тело возвращается на свое место, где оно получит удовольствие от покоя (так камень стремится к земле, а огонь – к небесным высям), и насильственного движения, которое отдаляет тела от присущего ему места (что происходит, если мы подбросим камень в воздух). После этого наш биолог добавит, что Галилей и Декарт в достаточной степени поспособствовали развитию физики, чтобы любое движение рассматривалось в качестве естественного, или соответствующего законам природы, что верно и для биологии, чей прогресс выражается в выработке единого описания для законов естественной и патологической жизни. О таком едином описании грезил Конт, а Бернар, как было показано выше, хотел верить, что сумел его реализовать. К изложенным замечаниям следует добавить следующее: современная механика, заложившая в основу науки о движении первый закон Ньютона, или принцип инерции, сделала абсурдным понятийное разграничение между «естественным» и «насильственным» движением: инерция безразлична к направлению и вариациям движения. Однако жизнь, напротив, далеко не безразлична к условиям, в которые ее ставят, поскольку, как было сказано ранее, для нее характерна полярность. Простейший биологический аппарат питания, усвоения и выделения выражает подобную полярность. Когда пищеварительные отходы не выводятся из организма, они перенасыщают или отравляют внутреннюю среду, что происходит в соответствии с физическими и химическими законами, но не в соответствии с нормой, которая совпадает с деятельностью самого организма. Вот простой факт, который мы желаем подметить, когда высказываемся о биологической нормативности.

На свете есть умы, которые настолько сильно боятся финализма, что это приводит их к отказу от дарвиновских понятий естественного отбора и борьбы за существование. Так происходит одновременно из-за термина «отбор» (или «селекция»), выступающего слишком человеческой и технической метафорой, и из-за понятия «преимущество», которое используется для объяснения механизма естественного отбора. Критики этих понятий делают