Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

Но не следует забывать, что, придавая качествам статус иллюзий и тем самым обесценивая их, научное познание всё же не упраздняет их. Количество – это качество, подвергшееся отрицанию, но не стертое. Качественное разнообразие обычного света, воспринимаемого человеческим глазом как цвет, сводится наукой к количественному различию в длине волны, но при расчете длины волны качественное разнообразие всё еще сохраняется, пусть и представая перед нами в виде количества. Гегель утверждает, что в силу своего увеличения или уменьшения количество переходит в качество. И это было бы совершенно немыслимо, если бы связь с качеством не сохранялась в том подвергнутом отрицанию качестве, что называется количеством [20].

В свете этого будет несправедливо утверждать, что патологическое состояние действительно образует количественную вариацию физиологического состояния. Либо подобное физиологическое состояние живого существа мыслится как имеющее качество и смысл [valeur], и тогда было бы абсурдным полагать, что этот смысл находит продолжение в патологическом состоянии, чьи качество и [биологический] смысл отличаются от изначального физиологического состояния и образуют с ним существенный контраст. Либо состояние, трактуемое нами в качестве физиологического, – выражение количества, не имеющее биологического значения или смысла, другими словами, простой физико-химический факт или система фактов. Но в последнем случае это состояние не сопряжено с какими бы то ни было жизненными качествами и нельзя называть его здоровым, нормальным или физиологическим. Понятия нормального и патологического теряют всякий смысл на уровне, где биологическая сущность рассматривается как продукт равновесия коллоидных систем и ионизированных растворов. Изучая состояние, которое он называет «физиологическим», физиолог, пускай и неосознанно, качественно характеризует его как таковое; он принимает это состояние за качественную характеристику, даваемую живым существом живому существу. Теперь это получившее качественную характеристику физиологическое состояние как таковое не находит продолжения и не сохраняет своего тождества в другом состоянии, которое необъяснимым образом характеризуется как болезненное.

Разумеется, мы не считаем, что анализ условий или продуктов функций, пораженных патологией, не даст химику или физиологу никаких количественных данных, которые можно будет сравнить с количественными данными, соответствующими функциям так называемого физиологического состояния. Тем не менее мы оспариваем утверждение, что такие термины, как «больше» или «меньше», когда они включаются в определение «патологического» как количественной вариации нормального, могут иметь исключительно количественный смысл. Таким образом, мы ставим под сомнение логическую связность принципа, защищаемого Клодом Бернаром: «Нарушение в работе нормального механизма, которое заключается в определенном количественном изменении, другими словами, усилении или затухании нормального явления, образует патологическое состояние». Комментируя соображения Бруссе, мы обращали внимание, что любые разговоры о «больше» или «меньше» возможны только в том случае, если имеет место норма. Например, гидратация тканей – физиологический факт, допускающий упомянутое «больше» или «меньше». Это же относится и к содержанию кальция в крови. Эти количественные данные не имели бы ни качества, ни смысла в лаборатории, если бы последняя существовала вне связи с клинической практикой и больницей, где эти результаты осмысляются или не осмысляются в виде диагнозов вроде «уремия» или «тетания». Поскольку физиология находится на пересечении лабораторной и клинической практик, в ней принимаются две точки зрения на биологические явления, но это не значит, что эти точки зрения совпадают. Замена качественной противоположности на количественную прогрессию не упраздняет это противопоставление. Сознание удерживает его в фоновом режиме, даже если ранее оно выбрало метрическую перспективу. Таким образом, когда утверждается, что здоровье и болезнь связаны через ряд промежуточных состояний, а из этой непрерывности между двумя состояниями делается вывод об их однородности, из виду упускается тот факт, что между этими крайними состояниями зияет различие, и в случае отсутствия этих крайностей промежуточные звенья едва ли могли бы играть свою опосредующую роль. Тем самым мы неосознанно, но без каких-либо на то оснований смешиваем абстрактное исчисление [количественных] тождеств и конкретное признание [качественных] различий.

Вторая часть

Существует ли наука о нормальном и патологическом?

I. Введение в проблему

Интересно, что в рамках своей дисциплины современные психиатры сумели выработать и затем откорректировать собственные понятия нормального и патологического. Однако врачи и физиологи не обратили внимания на их достижения, чтобы суметь извлечь из них пользу. Быть может, следует искать причины такого положения дел в тесных отношениях психиатрии с философией через посредничество психологии. Во Франции Блондель, Лагаш и Э. Минковский внесли особый вклад в определение сущности болезненного, или ненормального, психического факта в его связи с нормальным. В книге Болезненное сознание: очерк общей психопатологии [La conscience morbide] Блондель описывает случаи «отчуждения», при которых больные предположительно не могли ни быть понятыми окружающими, ни понять сами себя. При работе с подобными случаями у врача складывалось впечатление, что он имеет дело с иной структурой душевной жизни. Он объяснил это невозможностью больного облечь в привычные понятия свои общие ощущения [les données de leur cœnesthésie]. Таким образом, врач никак не мог понять опыт, переживаемый больным, отталкиваясь от рассказа самого больного. Дело в том, что люди с такими душевными расстройствами, пользуясь привычными понятиями, выражают вовсе не свой непосредственный опыт, но его интерпретацию, для которой им недостает адекватных понятий.

В свою очередь Лагаш далек от подобного пессимизма. Он полагает, что, работая с сознанием ненормального, не следует путать различия по природе и различие в степени: в отдельных психозах личность больного чужеродна предшествующей личности, в других между ними можно установить преемственность. Опираясь на Ясперса, Лагаш различает подлежащие и не подлежащие пониманию психозы. В первом случае можно проследить связь психоза с предшествующей жизнью. Таким образом, если мы исключим общую проблему понимания другого, психопатология представляется источником материалов, полезных для общей психологии, – материалов, проливающих свет на работу нормального сознания [66, 8.08–8]. Однако позиция Лагаша – и мы обязательно затронем этот сюжет – в корне отличается от концепции Рибо, которую мы упоминали ранее. Согласно Рибо, болезнь как стихийный, но методологический заменитель эксперимента помогает выявить ранее недоступное, но не нарушает природу нормальных составляющих, на которые болезнь раскладывает нормальные психические функции. Болезнь вносит беспорядок, но не преобразует, разоблачает, но не искажает. Лагаш, в отличие от Рибо, не уподобляет болезнь эксперименту. Эксперимент требует исчерпывающего анализа условий существования явления и строгого определения условий, которые можно изменять для наблюдения за результатами. Тем не менее ни по одному из этих пунктов болезнь не сравнима с проведением эксперимента. Для начала «нет вещи менее известной, нежели условия, при которых природа учреждает опыт душевного расстройства: в большинстве случаев начало психоза ускользает от врача, пациента и его окружения; патофизиология и анатомопатология блуждают в потемках по этому поводу» [66, 8.08–5];