В плену у нарцисса - Елизавета Анатольевна Павлова

Письмо Альбины

Дорогой Горденко, ты уж прости, но я больше не хочу называть тебя по имени. Для меня твое имя перестало существовать вместе с тобой и моей любовью к тебе. Теперь для меня ты просто человек по фамилии Горденко (как же здорово тебе подходит твоя забавная фамилия).

Почему я пишу тебе это письмо? Наверное, потому, что ты никогда не дал бы мне с тобой поговорить нормально. Разговор о моих обидах закончился бы тем, что ты вывернул бы все так, что я вышла бы из этого разговора, не только не разрешив свои обиды, а еще и с чувством вины и скатившейся до нуля самооценкой (у тебя просто дар обвинять людей, у которых тебе следовало бы просить прощения). Поэтому я решила написать тебе это письмо. Оно будет длинным, у меня есть много невысказанного, и я хочу, чтобы ты все это знал, хоть мы и расстались. Так что, ты уж прости за много букв.

Прежде всего я хочу сказать, что точно решила разорвать наши отношения. Не оставаться даже друзьями. Даже знакомыми. Если увижу тебя, не дай Бог, я тебе даже не кивну в знак привета. И это не потому, что я злюсь на тебя, а потому, что любое соприкосновение с тобой – это как соприкосновение со жгучим, ядовитым растением, которое оставляет ожоги на коже. Только ты оставляешь ожоги в душе. А я не хочу сгореть. Я хочу жить. У меня так много всего впереди. И я точно знаю одно – чем ты дальше, тем я целее.

На протяжении почти двух лет ты планомерно разрушал меня. Катал на своих безумных качелях. То возвышал до небес, до сбрасывал ниц так, что я разбивалась вдребезги и собирала себя по кусочкам. Я только теперь понимаю, что ты завидовал мне. Завидовал всему, что есть у меня и чего ты лишен – моей семье, моему образованию, моим перспективам, моим друзьям, моим картинам. Ты даже моим победам на соревнованиях завидовал и мстил из зависти.

Наверное, тебе самому было несладко. Ведь зависть – это такое чувство, которое высасывает всю душу похлеще ревности и ненависти. Ты обесценивал все, что у меня было и чем я дорожила в себе. И делал это очень искусно.

Я никогда не забуду твое лицо, когда ты отказался есть приготовленный мной ужин, – полное брезгливости и отчуждения. Ты видел, как я расстраиваюсь, видел мои слезы, и я только сейчас понимаю, как это тебя подпитывало.

Помню, как тебя перекосило, когда ты увидел мою картину «Трамвай под дождем». Как ты нарочно делал вид, что всего лишь выражаешь свое мнение, а на деле просто ненавидел меня за то, что у меня есть талант, которого у тебя нет. Мне кое-кто рассказал, что в детстве ты мечтал стать известным художником. Но твоя мать смеялась над твоими рисунками. Ни за что не поверишь, кто мне об этом рассказал (с ней ты был явно более искренним, чем со мной, со мной ты так не откровенничал). Жаль, в письме нельзя выдержать театральную паузу. Итак, об этом мне рассказала… па-ба-ба-бам… Вика!

Да, я на днях встречалась с Викой. Твоей бывшей. Удивлен? Эта девушка не выходила у меня из головы с тех пор, как (видимо, чтобы набить себе цену) ты рассказал о том, что она из-за любви к тебе лечила депрессию. А когда я поняла, что тоже близка к чему-то подобному, я решила ее разыскать. Найти ее оказалось несложно. Я всего лишь посмотрела в твоих социальных сетях, какая из твоих знакомых Вик перестала лайкать твои фото ровно два года назад. Я та еще сыщица, ты же знаешь. Папа мне всегда говорил, что во мне умер хороший детектив – найду что и кого угодно где угодно. Вот и с Викой я попала в точку с первого раза.

Она согласилась со мной встретиться, и то, что я услышала от нее, повергло меня в шок. Со мной, оказывается, ты еще по лайту поступал, а то, что сделал с этой бедной девочкой, по уровню своей жестокости не укладывается даже в голове. Как ты обманывал ее, как строил с ней планы на жизнь, заведомо зная, что вводишь ее в заблуждение, а человек ведь ждал, как-то жизнь свою под это подстраивал, верил тебе. А эти трусы на сушилке, чтобы она думала, что ты съехал от жены и живешь в съемной квартире, – это же вообще зашквар, Горденко. И в этом прям весь ты и есть. Конечно, все это было бы смешно, если бы не было так грустно. И как ты виртуозно сделал ее во всем виноватой, когда, поджав хвост, сбегал к своей жене, с которой и не думал разводиться. Но Жанна-то молодец. Единственная женщина, которая дала тебе хорошего пендаля за всех нас. Мы с Викой посмеялись от души, когда она мне это рассказывала. Как же классно Жанна выставила тебя за дверь, и как ты смешно потом, как побитая собака, пытался вернуться к Вике. Какой же ты все-таки жалкий, Горденко.

А каким идеальным ты казался вначале. Ведь я думала даже, что ты мне снишься. Так я по-женски была с тобой счастлива в первые несколько месяцев нашего знакомства. Как восхищенно ты смотрел на меня. Как обнимал, засыпая. Я помню, как ты прижал меня к себе, и сказал, что никому меня не отдашь, что любишь меня до умопомрачения, что ты никогда не причинишь мне боли, что защитишь от всего плохого, что мы созданы друг для друга, и никто другой не поймет меня так, как понимаешь ты. Сказать, что я, слыша слова, которые всегда мечтала услышать от любимого мужчины, была на седьмом небе от счастья – ничего не сказать. А как ты сказал мне однажды, что еще покажешь, как умеешь любить? Показал… Нечего сказать.

Разве могла я знать в тот момент, что все, что ты во мне действительно очень зорко видишь, тонко понимаешь и чувствуешь, будешь использовать против меня, когда по одним только тебе ведомым причинам начнешь меня изводить?

И ведь ладно бы отпустил меня, разорвал со мной отношения, так нет же. Как только я отдалялась от тебя, зализывая раны после очередной обиды, ты тут же настойчиво пытался меня вернуть, а как только я снова