Деменция: всё, что вы хотели и боялись о ней узнать - Максим Иванович Малявин

только из любопытства. Ничто вас сюда не привлекает; здесь нет ни единого мало-мальски интересного памятника. Народ, живущий здесь, не имеет ничего общего с парижанами, лощеными обитателями берегов Сены».

А больница Сент-Анн, которую построили на выделенной земле, долгое время толком не использовалась и постепенно ветшала. Ну разве что больных из Бисетра сюда водили на сельхозработы. Ну еще пару раз грозились ее реконструировать – в 1772 году после пожара (третьего или какого там по счету) в Отель-Дье и в 1788-м по решению Государственного совета. Но сами понимаете: обещать и грозиться – не значит жениться.

Когда в 1832 году Эскироль выбил разрешение устроить на ферме Сент-Анн (да-да, к тому времени больница по большей части использовалась именно как ферма) колонию для душевнобольных, он застал, по сути дела, руины. Но доктор не спасовал. К тому же ему вызвался помогать его ученик и единомышленник, Жорже Феррю. Им удалось организовать быт первых семидесяти душевнобольных постояльцев Сент-Анн и их же силами привести ферму в порядок. Тут стоит сказать, что среди пациентов нашлись и плотники, и каменщики, и печники, и слесари, и садоводы, и даже художники.

В 1839 году в Сент-Анн прибыла комиссия (ну как же без проверяющих!) и обнаружила на месте обветшавшей больницы вполне себе процветающую психколонию. Колосилось и цвело то, чему положено цвести и колоситься, блеяли и мычали те, кому положено блеять и мычать; в мастерских починялись шерстяные одеяла всех парижских больниц, пациенты были сыты и ухожены. Администрация Бисетра (а Сент-Анн находилась именно в их ведении) печалилась лишь об одном: маловато земли королева пожаловала. Так бы вообще весь Бисетр можно было на пленэр переселить. Пациентам, особенно хроникам (а процент таковых по ряду объективных причин был велик), в психколонии жилось и чувствовалось не в пример лучше, нежели в городской психбольнице.

Это позже, в 1863 году, император Наполеон III повелит сделать из психколонии психиатрическую больницу, а в 1952 году в стенах Сент-Анн Жан Делэ и его помощник Пьер Деникер одними из первых в Европе (в Штатах этим будет заниматься Фрэнк Айд) применят для лечения шизофрении препарат ларгактил (аминазин, если кто не в курсе), фактически открыв эру нейролептиков в психиатрической практике.

Но нам Сент-Анн интересна прежде всего как прообраз (если не считать легендарной бельгийской деревушки Гель) психколоний и психоневрологических интернатов. Опыт был учтен, взвешен и записан – как Эскиролем, так и его учениками. Ну а поскольку в науках Франция на тот момент была впереди планеты всей, то и за экстраполяцией этого опыта дело не застряло. И дожило до наших дней – в разных вариантах, но с одними и теми же ключевыми принципами: загородная локация, рассредоточенность в расселении и занятость пациентов по возможности на несложных повседневных работах.

Психиатрические колонии Франции и Германии в XIX веке

Продолжу тему психколоний.

Так вышло, что, едва в Германии начали обустраивать лечебницы специально для душевнобольных, прекратив содержать их где попало, эти лечебницы тут же оказались переполненными. Удивительно? Да ничего подобного, все как раз логично и закономерно. Ну это как если бы в вашей квартире или вашем доме у кого-то из членов семьи вдруг не только стало получаться лучше всех мыть посуду и делать уборку, но и появилось свободное время для этого: скажите честно, удержались бы вы от соблазна тут же делегировать этому замечательному человеку столь почетные и полезные полномочия?

Так произошло и с перераспределением сумасшедших: их не стало внезапно больше, просто раньше они мыкали горе по тюрьмам, лепрозориям, больницам иного профиля, ночлежкам, бродяжничали либо худо-бедно содержались в своих семьях, подальше от чужих глаз. И тут – такая возможность! Естественно, их тут же постарались спихнуть в эти чудесные специализированные заведения со специально же обученным (ну, во всяком случае, так считалось) персоналом. И вскоре стало очевидно, что сумасшедших в Германии значительно больше, чем мест в сумасшедших домах.

В Хильдесхайме, знаменитом своим древним (1010 года постройки) собором Святой Марии и примерно столь же древней Михаелискирхе, в двух (скорее всего, не менее древних) пустовавших монастырях, расположенных по соседству, в 1827 году был организован сумасшедший дом на шестьсот мест. И что вы думаете? Как ни сокрушался директор Снелль, что дурдом не резиновый, а только пришлось ему принять еще четыре сотни душевнобольных бонусом. Как выкрутились? Построили бараки на территории монастыря да еще несколько близлежащих домов арендовали.

Но это все, понятное дело, был грим на язвы. Требовалось простое, но изящное решение. И оно вскоре отыскалось – правда, не тут, а во Франции. В 1847 году, в окрестностях городка Клермон, что в департаменте Уазы, братья Лабитт столкнулись с той же проблемой, что и Снелль в своем Хильдесхайме. Только лечебница у них в Клермоне была побольше, аж на тысячу человек, но и она переполнилась и стала тесновата в бедрах.

Стали они искать местечко, в котором можно было бы поселить спокойных пациентов, не нуждающихся в постоянном присмотре, – и нашли. Неподалеку располагалась деревушка (это сейчас она городок) имени Джеймса Фитцджеймса, первого герцога Бервика, бастарда Джеймса (Якова) II, короля Англии, и Арабеллы Черчилль, сестры Джона Черчилля, первого герцога Мальборо.

Так и называлась та деревушка – Фитц-Джеймс. Вот в ней-то и арендовали братья Лабитт землю и строения, чтобы разместить три сотни человек из сумасшедшего дома в Клермоне. Пациенты подобрались спокойные, в особом надзоре не нуждались, и их можно было занять чем-нибудь полезным.

Здесь организационный талант братьев проявился во всю ширь: обитатели колонии занимались земледелием и овцеводством (стадо насчитывало порядка шестисот голов), трудились в столярных и слесарных мастерских; тут же была построена прачечная, которая обстирывала городскую лечебницу… Вскоре колония не просто перестала тянуть из организаторов деньги – она начала приносить весьма ощутимый доход. Иными словами, положение дел в этой психколонии складывалось даже более удачно, чем в Сент-Анн, которую в свое время, пятнадцатью годами ранее, взялся обустраивать Эскироль.

Прослышав об успехах братьев Лабитт в Фитц-Джеймсе, Снелль воскликнул: эко чудо! Если жив я только буду… Ладно-ладно, он просто отправился в турне. И побывал в тех краях, а в 1864 году рядом с Хильдесхаймом была открыта первая германская психколония, «Эйнум». Через четыре года, в 1868-м, были основаны колония Тшардас и колония Эрленмейера, что близ Бендорфа. Быт в этих заведениях был устроен по образцу французских – естественно, с немецким акцентом, – и в германской психиатрической практике тех лет такое обустройство действительно оказалось и новинкой, и отдушиной.

Благодаря поездке в 1885 году нашего соотечественника Владимира Петровича Сербского