Деменция: всё, что вы хотели и боялись о ней узнать - Максим Иванович Малявин

по Европе с целью перенять опыт и его «Отчету Тамбовскому губернскому земству», который был опубликован в 1886-м, можно составить представление, как же именно обстояли дела в таких психколониях. Сербский посетил Альтшербиц – там, между Галле и Лейпцигом, близ городка Шкойдиц, в старинном, но окончательно пришедшем в упадок рыцарском имении в двести пятьдесят пять гектаров была устроена психколония на пятьсот душевнобольных (позже их станет более тысячи).

Сербский рассказывает в своем отчете, что он «застал следующие работы: большая часть больных была занята сенокосом, одни косили, другие убирали и ворошили сено; одна группа разбрасывала навоз в полях, другая была занята вспахиванием (на волах и лошадях); часть больных рыла и собирала картофель, значительное число было занято разбивкой клумб и дорожек вокруг вновь устраиваемого приюта. Несколько человек резало маис для скота, давало ему корм, чистило конюшни. Кроме того, работы в мастерских, чистка и рубка леса, а у женщин – шитье, работы в прачечной и на кухне. Затем остается ряд занятий, производимых не массою, а в одиночку: один едет за водою, другой везет навоз, третий качает воду и проч. и проч. Число работающих составляет от 80 до 90 %».

«В последнее время, – продолжает Владимир Петрович, – как у нас в России, так и за границей, раздается все больше и больше голосов, недоброжелательно относящихся к Альт-Шербиц. Говорят, что это дорогая игрушка, излишняя роскошь, что там находятся только такие больные, которые совсем не нуждаются в больничном уходе и смело могут быть распущены по домам, что беспокойные больные туда совсем не принимаются и проч. Все эти возражения могут быть применены, однако, ко всякому другому заведению с обширным применением земледельческого труда, ко всякой колонии. Действительно, может быть, было бы проще запереть всех больных в четырех стенах, как это бывает сплошь да рядом; но вряд ли можно назвать ненужною роскошью заведение, дающее возможность пятистам человекам вести хотя несколько сносное, не лишенное некоторого счастия существование. О размещении этих больных по семьям не может быть и речи; во всяком случае, это люди больные, а не здоровые, а жизнь ставит слишком большие требования для этих инвалидов; приспособляться к ней им не под силу; отсюда ряд недоразумений, печальных как для них самих, так и для окружающих. Да, кроме того, многие больные, которые кажутся тихими и покойными при больничной дисциплине, могут оказаться далеко не такими в действительной жизни. Не совсем верен и упрек, делаемый Альт-Шербицу в том, что туда не принимают беспокойных больных. Хотя мне и не пришлось видеть ни одного особенно беспокойного больного, но в течение двухнедельного пребывания в этом заведении я встречал немало больных с маниакальным возбуждением, которые, однако, работали наравне с другими; приходилось видеть и таких больных, от которых ни днем ни ночью ни на шаг не отходила прислуга вследствие постоянных попыток к самоубийству. В этом отношении Альт-Шербиц нисколько не отличается от любого заведения для душевнобольных, по крайней мере, он располагает всеми нужными средствами для призрения больных всех категорий. Но, помимо этого, Альт-Шербиц имеет перед другими заведениями крайне важное преимущество; к нему более, чем к какому-либо другому, подходят следующие слова выдающегося современного психиатра – Шюле. „Отведение каждому, даже самому скорбному умом больному подобающего ему места, где он мог бы пристроиться в качестве хотя бы и скромного члена общего организма; вместе с работой – развеселяющие игры; остальное время – невинные, доступные кругозору больных праздники; тщательное культивирование еще мерцающих душевных движений; устранение раздражений и волнений. В этом мы и полагали главные начала той деятельности, которая делает дома для умалишенных рассадниками благороднейшей любви к человечеству. Не излечение излечимых, а воспитывающий душу уход за неизлечимыми – вот что составляет самое лучшее их украшение!“».

Первые российские психколонии

И завершающая глава про психколонии. Как раз на тему наших, отечественных заведений такого типа: да, такой опыт уже был, и, как знать, возможно, его решатся повторить, когда будет хватать денег и энтузиастов своего дела. Но сначала заглянем в прошлое.

Для начала стоит обратить внимание на один важный документ, который был издан в те годы и, по сути, коренным образом изменил ход истории российской психиатрии. Это сенатский указ от 9 февраля 1867 года за нумером 1241. Согласно этому указу, все капиталы Приказа общественного призрения передавались земствам – земским управам и земским собраниям, по уездам и губерниям. Земская реформа шла уже третий год и вот теперь добралась до подопечных Приказа. А то – денег нету, денег нету…

Теперь же земства сами могли и решить вопрос о строительстве больниц, и найти на то необходимые средства, причем не только из губернского или уездного бюджета. Городам, кстати, тоже разрешили строить свои собственные, городские больницы, ибо сразу было видно, что одних лишь земских окажется недостаточно. Земства и городские власти стали поступать вполне себе мудро: по примеру Балинского, который уже познакомился с западными коллегами и кое-что полезное у них перенял, они отправляли докторов и представителей земских и городских хозяйств за границу (прежде всего в Германию, Францию, Бельгию и Англию), те вникали, как в заграницах все устроено, и, возвращаясь, старались обустроить все как в лучших сумасшедших домах Лондона и Парижа, Берлина и Брюсселя. Фактически на семидесятые и восьмидесятые годы XIX века приходится бум российского дурдомостроительства.

На Канатчиковой даче в Москве строится Алексеевская больница (она же Кащенко, она же Психиатрическая клиническая больница № 1 имени Н. А. Алексеева), под Санкт-Петербургом, на станции Удельная, – Пантелеймоновская больница.

Что примечательно, многие из больниц, построенных в эти годы, сразу проектировались по образу и подобию психколоний, взяв лучшие принципы у своих европейских предшественниц – в Фитц-Джеймсе и Сент-Анн, Альт-Шербице и других местах.

Первой такой больницей колониального типа стала Бурашевская. Вопрос о том, что Твери позарез нужен свой сумасшедший дом, назрел давно, и волевым решением в 1852 году после согласования с Приказом общественного призрения при губернской больнице открыли-таки отделение для умалишенных на сорок коек.

А через двадцать один год, в 1873-м, когда комиссия от III съезда тверских земских врачей осмотрела отделение, ей пришлось долго вычеркивать лишние яти, еры и не предусмотренные деловым штилем синтаксические конструкции из своего заключения – дескать, этот дурдом «лучше совсем закрыть, чем оставлять в том виде, в каком он есть. Комиссия затрудняется приисканием приличного термина, который мог бы выразить впечатление, произведенное им при осмотре. Мы думаем, что будем близки к истине, если скажем, что больница производит впечатление зверинца, и зверинца неустроенного, недисциплинированного, в котором звери заперты и затем оставлены