Все на своем месте - Оливер Сакс

Мои пациенты часто живут в домах престарелых или специальных стационарах, и я могу со всей уверенностью сказать, что обстановка в этих заведениях имеет принципиально важное значение для их самочувствия и настроения. Некоторые заведения активно используют дизайн и обустройство открытых пространств. Взять хотя бы больницу «Бет Абрахам» в Бронксе, где я впервые увидел больных с тяжелым постэнцефалитическим паркинсонизмом, о которых писал в «Пробуждениях». В 1960-х годах больница представляла собой павильон, окруженный большими садами. Расширившись до заведения на пятьсот койко-мест, больница поглотила бо́льшую часть садов, но сохранила центральный дворик, в котором стоит множество горшков с растениями. Есть также приподнятые клумбы: слепые могут трогать и нюхать цветы; пациентам на колясках доступен прямой контакт с растениями.

Я сотрудничаю также с «Младшими сестрами бедных», содержащими дома престарелых по всему миру. Это католический орден, возникший сначала в Бретани в конце 1830-х годов, а в 1860-х перебравшийся в Америку. В то время было обычным делом для домов престарелых и государственных больниц держать большой сад, а часто и молочную ферму. Увы, эта традиция почти заглохла, но «Младшие сестры» пытаются возродить ее сегодня. Одна из их нью-йоркских резиденций расположена в зеленом пригороде Квинс, там множество тропинок и скамеек. Некоторые обитатели свободно гуляют самостоятельно, кому-то нужна трость, кому-то нужен провожатый, а кого-то приходится возить – но почти все, как только наступает теплая пора, рвутся в сад, на свежий воздух.

Понятно, что природа взывает к чему-то глубинному в нас. Биофилия, любовь к природе и живым существам, – важная часть человеческого естества. Хортофилия, желание взаимодействовать с природой, помогать и беречь ее, заложена в нас. Роль, которую природа играет в здоровье и излечении, становится еще более важной для людей, целыми днями работающих в офисах без окон, для живущих в тесных городских кварталах без доступа к зеленым просторам, для учеников городских школ и обитателей закрытых заведений вроде домов престарелых. Свойства природы влияют на здоровье не только на духовном и эмоциональном уровнях, но и на физическом, неврологическом. У меня нет сомнений, что общение с природой может производить глубинные изменения в физиологии мозга, а возможно, и в его структуре.

Жизнь продолжается

Моя любимая тетя Лен, когда ей было за восемьдесят, говорила, что без особого труда привыкала ко всему новому, что появлялось в течение ее жизни – реактивным самолетам, космическим полетам, пластику и прочему, – но не могла примириться с исчезновением старого. «Куда пропали все лошади?» – порой спрашивала она. Родилась тетя в 1893-м и росла в Лондоне, когда лошадь была основным транспортным средством.

Подобные чувства возникают и у меня. Несколько лет назад я гулял с племянницей Лиз по Милллейн, неподалеку от дома, в котором я рос. Я остановился у железнодорожного моста, где ребенком любил стоять, прислонившись к перилам. Проехало несколько электровозов и тепловозов, а через несколько минут Лиз нетерпеливо спросила:

– Чего ты ждешь?

Я сказал, что жду паровоза, и Лиз посмотрела на меня как на чокнутого.

– Дядя Оливер! – сказала она. – Паровозов уже лет сорок нету.

Я, как и моя тетя, не привык к некоторым аспектам нового: возможно, потому что скорость социальных изменений, связанных с техническим прогрессом, слишком велика и опасна. Не могу привыкнуть, что мириады людей на улице уткнулись в маленькие коробочки, держа их перед глазами, и слепо идут рядом с уличным движением, совершенно потеряв связь с реальностью. Больше всего меня тревожит такая рассеянность и невнимательность у родителей, прилипших к мобильникам и не замечающих собственных малышей, которых ведут за руку или везут в коляске. У детей не получается привлечь внимание родителей, и они наверняка чувствуют себя брошенными, и эффект от этого неизбежно проявится в ближайшие годы.

В романе 2007 года «Призрак уходит» Филипп Рот говорит о том, как радикально изменился Нью-Йорк для писателя-отшельника, отсутствовавшего десятилетие. Он слышит вокруг себя разговоры по мобильным телефонам и задумывается: «Что такого могло произойти за прошедшие десять лет, чтобы вдруг появилось столько вопросов, требующих немедленного, прямо на ходу, обсуждения?.. Я не понимал, как люди могут считать себя нормальными, если они по полдня ходят, прижав к уху телефон».

Эти гаджеты, достаточно зловещие уже в 2007-м, теперь затянули нас в виртуальную реальность еще плотнее, еще глубже и даже бесчеловечнее.

Каждый день я сталкиваюсь с полным исчезновением прежней вежливости. Общественная жизнь, уличная жизнь, внимание к окружающим людям и предметам почти пропали, по крайней мере, в больших городах, где большинство населения уткнулось, почти не отрываясь, в телефоны и прочие устройства: болтают, пишут сообщения, играют в компьютерные игры, все больше уходя в виртуальную реальность.

Все сейчас стало потенциально публичным: мысли, фотографии, переезды, покупки. Нет приватности и, похоже, нет особой нужды в ней – в мире беспрерывного использования социальных сетей. Каждую минуту, каждую секунду нужно провести с зажатым в кулаке устройством. Попавшие в силки виртуального мира никогда не бывают в одиночестве, не могут сосредоточиться и оценить ситуацию по-своему, в тишине. Они в громадной степени отказались от удобств и достижений цивилизации: одиночества и праздности, возможности быть самим собой, сосредоточиться на произведении искусства, научной теории, на закате или на лице любимого.

Несколько лет назад меня пригласили поучаствовать в дискуссии «Информация и коммуникация в двадцать первом веке». Один из участников, зачинатель интернета, гордо заявил, что его юная дочь сидит в интернете по двенадцать часов в день и имеет доступ к такому объему разнообразной информации, который и не снился предыдущим поколениям. Я спросил, читала ли она что-нибудь из Джейн Остин или вообще любой классический