Все на своем месте - Оливер Сакс

роман, и он ответил: «Нет, на это у нее не хватает времени». Я вслух поинтересовался, не приведет ли это к тому, что у нее не будет ясного понимания человеческой природы, общества, и предположил, что она наполнена разнообразной информацией, которая не является знанием; ее ум будет поверхностным и размытым. Половина аудитории поддержала меня, другая половина неодобрительно загудела.

Многое из всего этого предсказал Э. М. Форстер в 1909 году в новелле «Машина останавливается»: он описал будущее, где люди живут под землей в отдельных комнатушках, никогда не видятся друг с другом и общаются только с помощью аудиовизуальных средств. В этом мире оригинальные мысли и непосредственное наблюдение не приветствуются; «Берегитесь оригинальных идей!» – внушают людям. Человечность подавляется Машиной, которая предоставляет все удобства и удовлетворяет все потребности – кроме человеческих контактов. Молодой человек, Куно, молит мать, связавшись с ней с помощью устройства, напоминающего Скайп (Scype): «Я хочу увидеть тебя не через Машину. Я хочу говорить с тобой без этой постылой Машины».

Он говорит матери, погруженной в беспокойную бессмысленную жизнь: «Мы утратили чувство пространства… Мы потеряли часть себя… разве ты не видишь, что это мы умираем и что здесь, внизу, по-настоящему живет только Машина?»

Так я все чаще думаю о нашем запутавшемся, одурманенном обществе.

С приближением смерти человек утешается мыслью, что жизнь продолжится – если не для него самого, то для его детей, для того, что он создал. Это, по крайней мере, дает надежду, хотя нет надежды в физическом смысле и нет (для неверующих) разговора о жизни души после смерти тела.

Но может оказаться недостаточным создавать, вносить вклад, влиять на других людей, если чувствуешь, что под угрозой сама культура, которая вскормила тебя и которой ты отдал все, что мог.

Хотя меня поддерживают друзья и читатели по всему миру, мои воспоминания и наслаждение, которое я получаю от писательства, я все же очень волнуюсь, как, наверное, многие из нас, за благосостояние и даже за выживание нашего мира.

Такие опасения испытывают люди самых высоких моральных и интеллектуальных качеств. Мартин Рис, королевский астроном и бывший президент Королевского общества, не склонен к апокалиптическим настроениям, однако в 2003 году он опубликовал книгу «Наш последний час» с подзаголовком «Ученый предупреждает: как террор, ошибка и экологическая катастрофа угрожают будущему человечества». Не так давно была опубликована энциклика папы римского Франциска «Laudato Si»[29], содержащая глубокие размышления не только о вызванных человеческой деятельностью изменениях климата и распространении экологических катастроф, но и об отчаянном положении бедных, о растущей угрозе потребительства и о неправильном использовании технологий. К традиционным войнам теперь добавились экстремизм, терроризм и геноцид невиданных прежде масштабов, а в некоторых случаях – намеренное уничтожение наследия человечества, самой истории, самой культуры.

Эти угрозы, разумеется, заботят и меня, но отдаленно; гораздо больше я беспокоюсь о подспудной, всеобъемлющей утечке из общества и культуры смысла, о прекращении тесных контактов.

Когда мне было восемнадцать, я впервые прочитал Юма и ужаснулся его рассуждениям о человеке в «Трактате о человеческой природе», написанном в 1738 году. «Я решаюсь утверждать, – писал он, – что [мы] суть не что иное, как связка или пучок различных восприятий, следующих друг за другом с непостижимой быстротой и находящихся в постоянном течении, в постоянном движении». Как невролог я повидал многих пациентов, страдающих амнезией из-за нарушения работы систем памяти мозга, и я не мог избавиться от ощущения, что эти люди, потерявшие представление о прошлом и будущем, застрявшие в мерцании эфемерных, постоянно меняющихся впечатлений, в каком-то смысле редуцировали от нормальных людей к юмовским.

Мне достаточно выйти на улицы моего района, Вест-Виллидж, чтобы увидеть тысячи таких юмовских жертв: по большей части молодые люди, выросшие в эру социальных сетей, не помнят, как все было раньше, и не обладают иммунитетом к соблазнам цифровой жизни. То, что мы видим – и сами на себя навлекаем, – похоже на неврологическую катастрофу гигантского масштаба.

Тем не менее, я смею надеяться, что человеческая жизнь, ее богатство и культура, несмотря ни на что, выживут даже на загубленной Земле. Некоторые считают искусство оплотом культуры, коллективной памяти; я считаю науку, с ее глубиной мысли, зримыми достижениями и потенциалом, столь же важной; и наука, добрая наука, расцветает как никогда прежде, хотя движется вперед осторожно и медленно, проверяя открытия постоянными экспериментами. Хоть я и уважаю хорошую литературу, искусство и музыку, мне кажется, что только наука, при поддержке человеческого достоинства, здравого смысла, дальновидности, заботы о несчастных и бедных, предлагает миру надежду в нынешней трясине. Об этом явно говорится в энциклике папы римского Франциска; и для этого не обязательны гигантские централизованные организации, этим должны заниматься рабочие, ремесленники, фермеры по всему миру. Все вместе мы точно сможем вытащить мир из нынешнего кризиса и проложить дорогу в счастливые времена. Перед лицом собственного, в недалеком будущем, ухода я должен верить в то, что человечество и вся планета выживут, что жизнь будет продолжаться, что это не последний наш час.

Ночь гинкго

Сегодня, 13 ноября, в Нью-Йорке опадают листья: летят по ветру, скользят по мостовым. За одним поразительным исключением: похожие на веер листья дерева гинкго крепко держатся за ветки, хотя многие уже налились осенним золотом. Сразу видно, почему эти прекрасные деревья почитались с древних времен. Тщательно сохраняемые тысячелетиями в храмовых садах Китая, гинкго почти исчезли в природе, но проявили небывалую способность терпеть жару, снегопады, ураганы, выхлопы машин и другие прелести Нью-Йорка, и здесь их тысячи; на взрослых деревьях по сотне тысяч листьев и больше – крепких, тяжелых мезозойских листьев, любимых динозаврами. Семейство гинкго появилось раньше динозавров, и его единственный оставшийся представитель, Ginkgo biloba, – живое ископаемое, практически не изменившееся за двести миллионов