Инженер Петра Великого 14 - Виктор Гросов

Предохранительный клапан уже работал на пределе: рычаг с грузом подпрыгивал, стравливая излишки со свистом. Схватил валявшийся на броне лом и с размаху вогнал его в скобу, намертво блокируя рычаг. Сброс закрыт.

— Ты что творишь⁈ — взвыл кочегар, высунувшись по пояс. — Рванет же!

— Поддай жару! — рявкнул я, перекрикивая вой стаи. — Закрой поддувало, сифон на полную! Гони давление!

Стрелка манометра дернулась и поползла в запретный красный сектор. Клепаные швы котла затрещали, металл начал вибрировать от перегрузки. Система превращалась в бомбу.

Сзади, по колее, накатывала серая масса. Десять метров. Видно оскаленные пасти и мутные от голода глаза. Стена мяса.

Давление критическое. Пора.

— Ложись! — крикнул я кочегару.

Перегнувшись через борт, я дотянулся до маховика продувки. Металл обжигал даже через толстую кожу рукавицы.

— Давай, сука!

Навалился всем весом. Прикипевший вентиль скрипнул и подался. Я рванул его на себя до упора, открывая магистраль полностью.

Удар.

Звук разрыва паропровода перекрыл все. Из заднего патрубка, направленного в колею, вырвалась струя.

Физика убивает надежнее пули. Вода, нагретая до ста семидесяти градусов, вырываясь в атмосферу, мгновенно вскипала, увеличиваясь в объеме в полторы тысячи раз. Происходил объемный взрыв.

Белый, ревущий конус накрыл авангард стаи.

Воя не было. Звуковые связки сварились раньше, чем мозг успел обработать сигнал боли. Волки, попавшие в эпицентр, погибли мгновенно — термический ожог легких и тотальная денатурация белка. Те, кто шел вторым эшелоном, вдохнули перегретый туман. Они падали, раздирая когтями глотки, пытаясь выкашлять сожженные бронхи.

Остальная стая врезалась в эту стену белой смерти и встала. Огонь им был знаком, но это… Невидимая сила, убивающая дыханием. Биологический инстинкт дал сбой.

Началась цепная реакция паники. Задние ряды давили передних, в узком коридоре колеи образовалась свалка. Волки грызли друг друга, пытаясь развернуться и уйти от шипящего кошмара.

Я держал вентиль открытым, пока вибрация корпуса не стала угрожающей. Плотное облако скрыло тыл надежнее дымовой завесы.

— Закрывай! — кочегар дергал меня за штанину. — Вода уйдет, топку оголим! Прогорим!

С трудом закрутил маховик обратно. Руки тряслись от перенапряжения. Рукав тулупа дымился — пар лизнул войлок, но кожу не достал.

Облако медленно оседало инеем на ветках. Когда видимость восстановилась, колея была пуста от живых. Только серые холмики туш. Стая растворилась в лесу. Условный рефлекс выработан: здесь еда кусается больно.

Поезд шел дальше, грохот боя сменился ритмичным стуком машин.

Ко мне, спотыкаясь о сцепки, бежал Меншиков. Без треуголки, парик набекрень, в руке сабля в бурых пятнах.

— Смирнов! — рыкнул он, забыв про секретность. — Живой⁈ Что это было⁈

Схватил за плечи, встряхнул. Глаза шальные — адреналин пополам с ужасом.

— Грохнуло так, будто мортирой ударили! Ты что учудил⁈

Я огляделся. Свидетелей нет, только шум моторов.

— Тише, Александр Данилыч, — просипел я, стягивая рукавицу и вытирая пот. — Не ори. Клапан, говорю, сорвало. Перегруз. Машина старая, вот и стравила аварийно.

Меншиков осекся. Понял, что ляпнул лишнее. Зыркнул по сторонам — кочегар занят топкой, возница крестится.

— Стравила? — переспросил он шепотом, хитро щурясь. — Да тут полстаи сварилось! Ну ты… Гришка. Господь отвел… или кто другой.

Он глянул на патрубок, с которого в снег капал кипяток, потом на меня.

— Ладно. Живы — и ладно. А машину… починим. Ты это… — хлопнул по плечу, уже вальяжно, — молодец.

Кивнув с видом покорного холопа, я побрел к своему фургону.

Из окна возка за мной наблюдал Дюпре. Он видел пар. Слышал удар. И видел, как я блокировал клапан. Француз промолчал, задернув шторку, но взгляд его я чувствовал лопатками. Умный, зараза. И наблюдательный.

Впереди Новгород. Последний рывок.

Глава 4

Сжав дорогу в тиски, лес стоял глухой стеной, укрытый снежными шапками — тяжелыми, как погребальные саваны. И хотя ветер стих, мороз давил с такой лютой силой, что воздух звенел от напряжения. Минус тридцать пять, не меньше; при такой температуре природа замирает: птицы падают замертво, звери забиваются в норы. Живыми в этой белой пустыне оставались только мы — упрямые двуногие, пропахивающие в снегу колею.

Наш «паровой поезд» пер уверенно, хоть и неспешно. Машины надсадно пыхтели, выбрасывая в небо столбы пара, мгновенно оседающего инеем на броне.

Пехота, загнанная в открытые сани, напоминала коллекцию окоченевших статуй. Солдаты кутались в шинели, натягивали башлыки до самых глаз, жались друг к другу в поисках живого тепла, но стужа игнорировала эти жалкие баррикады. Холод вползал под сукно, кусал пальцы, сковывал суставы. Разговоры смолкли — слышалось хриплое дыхание через обледеневшие шарфы. Обозники на козлах периодически спрыгивали в снег, пытаясь бегом разогнать густеющую кровь, однако сил на эту зарядку хватало не у всех.

Пристроившись на запятках меншиковского возка, я кутался в попону. Мне грех было жаловаться — тулуп с чужого плеча оказался добрым, плотным. Но наблюдать за скрюченными фигурами солдат было физически больно. Мы спасли их от волчьих клыков, чтобы теперь скормить морозу.

На вечерней стоянке, пробравшись через охрану периметра, я вышел к офицерскому костру. Меншиков, злой как черт и уставший до серости, хлебал варево из мятой кружки.

Опустившись рядом, я протянул руки к огню.

— Мерзнут люди, Александр Данилыч, — бросил я тихо, глядя на пляшущие языки пламени. — Завтра, глядишь, половина не встанет. Пойдут обморожения, гангрена. Потеряем армию без единого выстрела.

Светлейший смачно харкнул в огонь, отозвавшийся сердитым шипением.

— А я что сделаю, Петр Алексеич? — огрызнулся он. — Солнце с неба достану? Угля нет, дров в обрез. «Бурлаки» всех не обогреют, у них рукава коротки.

Взгляд зацепился за костер, где пламя жадно лизало камни очага. Серые, невзрачные булыжники сейчас светились изнутри тусклым, багровым светом. В голове всплыла картинка-воспоминание: деревня, бабушка, огромная русская печь, занимающая пол-избы. Протопишь с утра — и она держит жар сутки. Физика процесса проста до безобразия: масса. Кирпич и камень — аккумуляторы, жадные до энергии. У них высокая теплоемкость: долго набирают, но и отдают мучительно долго.

— Данилыч, — я пихнул его локтем. — Глянь.

— Ну? Камни.

— Красные. Они жар в себя вобрали. И держать его будут долго, почитай, до утра, даже когда угли сдохнут. Принцип русской печи.

Меншиков покосился на меня поверх кружки, и в его прищуре мелькнул хищный интерес.

— И чего?

— Так давай мы их с