Инженер Петра Великого 14 - Виктор Гросов

— Давай! Насаживай! Ровнее!

Прицелился. Сделал вид, что поскользнулся, чертыхнулся: «Мать твою за ногу!», сбивая пафос момента и маскируя точность движений. Руки сработали на автомате. Раскаленная муфта скользнула на место разлома, как по маслу. Воздух наполнился резким запахом паленой смазки и озоном.

— Стыкуй! — крикнул я, отбрасывая клещи.

Нартов с механиками ударили кувалдами по колесу, сгоняя обломки оси внутрь втулки. Звон, скрежет… Встала. Муфта перекрыла излом, обняв оба конца.

Началось остывание. Металл темнел, проходя спектр от белого к вишневому, затем к серому. Остывая, сталь выбирала микроскопические зазоры, сжимаясь с усилием гидравлического пресса. Треск стоял такой, будто ломались кости. Термическая усадка — сила, с которой не поспорит ни одна сварка.

— Снега! — скомандовал Нартов. — Остужай!

Узел забросали снегом. Взрыв пара скрыл нас плотным облаком. Когда туман рассеялся, на оси сидел монолит. Втулка стала с валом единым целым.

— Убирай!

Машина осела. Колесо коснулось земли, хрустнув настом. Ось держала.

Нартов повернулся ко мне, размазывая по лицу грязь с потом. Смотрел он странно. Не как на денщика.

— Ловко ты, Гришка, — тихо произнес он. — И момент поймал идеально. Где ж ты так наблатыкался?

Штирлиц еще никогда не был так близок к провалу. Я переиграл. Мышечную память не спрячешь за тулупом.

— Так я ж говорю, у деда, — я снова включил «валенка», старательно вытирая руки о штаны. — Он меня вожжами драл, ежели я железо передержу. Вот и вбилось. А клещи… тяжелые, зараза. Чуть не уронил со страху.

Для верности я скорчил рожу попроще и почесал затылок:

— А теперича, барин, может, чарку поднесете? За труды? А то нутро стынет.

Нартов покачал головой. Подозрение в глазах погасло, сменившись свинцовой усталостью. Сил строить конспирологические теории у него не осталось. Машина на ходу — остальное неважно.

— Нальют, — буркнул он. — Иди к обознику, скажи — я велел.

Через час колонна возобновила движение. Снова трясясь на крыше фургона, я смотрел на белую пустыню. Мы отвоевали у зимы еще один день. Но мороз крепчал, а небо наливалось тяжелой, беззвездной чернотой.

Я разглядывал свои руки — сбитые костяшки, въевшаяся в поры сажа. Эти руки помнили слишком много. Опасно. Чем больше я помогаю, тем тоньше лед моей легенды. Дюпре уже косится, Нартов удивляется. Еще одна такая «случайность» — и меня раскроют.

Впереди лес. Там нас ждет не только холод, но и волки. И моя кузнечная смекалка там не спасет. Понадобится аргумент повесомее раскаленного железа.

Новгородские леса встретили нас воем. Звук висел в воздухе плотной акустической завесой, пробиваясь сквозь гул двигателей и лязг сцепок. Вой шел отовсюду: с фронта, с тыла, с флангов. Никакой охотничьей романтики — это был сигнал голода.

Великий Мороз зачистил территорию. Зайцы, кабаны, лоси — кормовая база либо вымерзла, либо мигрировала. Остались только вершины пищевой цепи. И мы. Огромный, пахнущий органикой и теплом караван. Для местного зверья мы были не армией, а тысячами килокалорий, ползущими по ледяной тарелке.

На закате появились первые тени. Серые, поджарые силуэты скользили меж деревьев параллельным курсом. Десятки. Сотни. Маскироваться они перестали. Голод отключил инстинкт самосохранения, выжег страх перед металлом и огнем.

— Дрянь дело, — пробормотал Орлов, пытаясь загнать пулю в ствол. Задубевшие пальцы не слушались, шомпол плясал в руках. — Борзые. Глаза стеклянные, дурные.

Колонна уплотнилась. «Бурлаки» ревели на предельных оборотах, но темп падал. Снег изменил структуру: стал глубоким, рыхлым, как сухой песок. Сани скребли днищами по насту, добавляя к гулу моторов противный визг трения.

Атака началась без прелюдий. Лес просто выплюнул серую массу на дорогу.

— К бою! — команда ротного захлебнулась в многоголосом рычании.

Волки работали грамотно, как штурмовая пехота — волнами. Первый вал ударил в центр, в самое мягкое место — по лошадям обоза и лазарета. Животные, чуя смерть, рвали упряжь, опрокидывая сани и ломая оглобли.

Гвардия дала залп, но вместо винтовочного грохота раздался жалкий разнобойный треск. Физика снова подвела: оружейное масло на сорокаградусном морозе превратилось в густой клей, замедляя ход курков. Кремни били по огниву вяло, высекая холодные, умирающие искры. Редкие выстрелы звучали как плевки — промерзший порох горел медленно, не создавая нужного давления газов. Пули шлепались в сугробы, не долетая до цели.

— Штыки! — гаркнул Орлов, бросая бесполезный пистолет. — В рукопашную!

Началась мясорубка. Солдаты работали штыками и прикладами, рубили тесаками. Волки прыгали на грудь, метили в горло, рвали сухожилия. Крупный самец повис на шее коренной лошади, вскрывая артерию — на белое хлестнула черная дымящаяся жижа. Другой, обезумев от шума, грыз стальной трак «Бурлака», кроша клыки о металл в попытке остановить источник звука.

Они были везде. На крышах фургонов, на броне тягачей. Из пастей летела пена, мгновенно замерзая в ледяную корку. На нас обрушилась саранча — зубастая, мохнатая, сжигаемая метаболизмом умирающего организма.

Я находился в замыкающем звене. Наш фургон с архивом и картами болтался в хвосте, на прицепе у седьмого «Бурлака».

— Отбивайся! — крикнул я вознице, перехватывая черенок лопаты поудобнее.

С крыши соседних саней метнулось серое тело. Кинетическая энергия удара сбила бы меня с ног, но я успел встретить зверя в полете. Черенок хрустнул, врезавшись в морду. Волк отлетел, взвизгнув, но тут же сгруппировался для нового броска. Регенерация и адреналин у них сейчас зашкаливали.

Мы пятились. Охрана увязла в центре, хвост колонны остался голым. А сзади, по пробитой нами колее, как по желобу бобслея, накатывала основная масса стаи. Серая, живая река. Биомасса.

— Сожрут! — возница бросил вожжи, карабкаясь на крышу фургона. — Всех сожрут!

Замыкающий «Бурлак» пыхтел, толкая состав, но его усилий не хватало. Кочегар, высунувшись из люка по пояс, палил в воздух из пистолета. Бесполезно. Звук выстрела тонул в рычании, а пуля в небо не могла остановить голод. Нужен был аргумент весомее. Термический.

Огонь не помогает, свинец не работает. Что в активе? Энергия. Две тонны воды под давлением в восемь атмосфер. Перегретый пар — оружие массового поражения, если знать, как применить.

Бросив лопату, я полез на броню замыкающего тягача.

— Куда⁈ — заорал кочегар. — Сдурел⁈

— Пшел вон! — я пнул его сапогом в плечо, загоняя обратно в люк. — Жить хочешь — не мешай!

Я пробрался к корме. Внизу — узел нижней продувки котла, краны для сброса шлама. Открывать их на ходу под давлением —