Инженер Петра Великого 14 - Виктор Гросов

собой возьмем. Накалим с вечера булыжников, кирпичей из развалин наберем, тут после войны много чего разрушенного. А утром — в ящики. Песком пересыплем, чтоб дерево не запалить, или в войлок замотаем. Песок у реки достанем, если получится. И в сани, под ноги солдатам.

Светлейший замер. Дураком он не был, схватывал на лету. В его воображении мгновенно нарисовалась картина: горячий ящик под ногами, волны тепла, поднимающиеся снизу вверх.

— В ящики?

— Ага. Оно ж греть будет. Как печка переносная. Часов шесть, а то и восемь теплоотдача пойдет. Ноги в тепле — считай, человек жив.

Отставив кружку, Меншиков поднялся и подошел к костру. Пнул раскаленный булыжник носком сапога. Жар пробил даже толстую кожу.

— А ведь дело… — пробормотал он, взвешивая идею. — Это ж сколько дров сэкономим! И людей сбережем.

Повернувшись ко мне, он расплылся в хитрой, довольной улыбке кота, добравшегося до сметаны.

— Слушай, Петр Алексеич. А давай я эту задумку себе припишу? А? Тебе-то слава ни к чему, ты у нас покойник геройский, тебе и так памятники поставят. А мне перед нашими блеснуть полезно. Скажу: «Солдатская смекалка!».

Я рассмеялся в кулак. Цинизм ситуации был прекрасен.

— Забирай, Данилыч. Мне не жалко. Хоть горшком назови, только в печь не сажай. Главное — чтобы польза была.

Меншиков хмыкнул, довольный сделкой.

— Добро. Государь-то, конечно, смекнет, чьи уши торчат. А для остальных — это я придумал. Голова светлая, отец солдатам.

Через час лагерь превратился в адскую кухню. Получив приказ (от самого Светлейшего!), солдаты тащили отовсюду камни, разбирали фундаменты сгоревших изб, выворачивали булыжники из дороги. Огромные костры взвились до неба, и в них, словно гигантскую картошку, запекали гранит. Морозный воздух пропитался запахом каленого камня и дыма.

Утренняя погрузка напоминала ритуал огнепоклонников. Солдаты длинными клещами или просто на лопатах вытаскивали из золы раскаленные, пышущие жаром «аккумуляторы». Укладывали их в ящики из-под патронов и сухарей, густо пересыпая песком, золой, землей, заматывали в старые попоны и куски войлока.

От снега, на который ставили ящики, валил густой пар. Запах паленой шерсти смешивался с морозной свежестью, создавая странный, почти уютный аромат.

Грузили в сани, ставили в ноги, укрывали тулупами — и происходило маленькое чудо. Ледяная повозка превращалась в теплую люльку.

Тронулись в путь. Солнце вставало холодным, красным блином, но нам было плевать на его безучастность. Над санным поездом поднимался легкий парок. Солдаты сидели, блаженно щурясь, прижав ноги к теплогенераторам. Лица розовели, возвращалась речь, слышался смех. Где-то в хвосте колонны даже затянули песню.

Я ехал на запятках, пристроив свой «кирпич» под сиденье. Тепло шло снизу — мягкое, ровное, надежное. Пробиваясь сквозь толстые подошвы, оно поднималось выше, разгоняя кровь. Это было не яростное, обжигающее пламя костра, а доброе, домашнее тепло печи, которого так не хватало в этом ледяном аду.

Меншиков, проезжая мимо на коне в богатой шубе, подмигнул мне.

— Ну как, Гришка? Греет?

— Греет, барин, — отозвался я, ломая шапку. — Вашими молитвами.

Светлейший хохотнул и поскакал к голове колонны принимать благодарности за свою гениальность. Ехавший рядом Орлов лишь покачал головой.

— Ну вы и лицедеи, — проворчал он беззлобно. — Один придумывает, другой крадет. А солдату — тепло. И то хлеб.

— Жить захочешь — не так раскорячишься, Василь.

Мы шли к Новгороду. Мороз не отступал, но мы нашли на него управу — простую, грубую, как булыжник, но действенную. Армия, согретая «каменным духом», двигалась вперед, оставляя за собой пар и надежду. И каждый солдат, прижимаясь к теплому ящику, благодарил «смекалку Данилыча».

Утро началось с суеты, напоминающей мародерство в захваченном городе. Чертыхаясь и дуя на обожженные пальцы, солдаты вытаскивали из золы дымящиеся булыжники, грузя ящики с этим «добром» в сани с такой осторожностью, словно перевозили нитроглицерин. Воздух пропитался запахом паленой шерсти, гарью и мокрым снегом.

За этим балаганом, прислонившись к своему возку, наблюдал Анри Дюпре. Дорогая шуба на лисьем меху не спасала: нос француза посинел, напоминая перезрелую сливу, плечи втянулись, а из глаз, не выдерживающих ледяного ветра, катились слезы. Впрочем, даже дрожа от холода, он умудрялся сохранять на лице выражение брезгливого превосходства — так энтомолог смотрит на копошение навозных жуков.

Я как раз тащил мимо ящик с раскаленным кирпичом для писарей Меншикова — тяжелый, зараза. Перехватив мой взгляд, Дюпре выпустил изо рта облачко пара:

— Эй, ты! Что это за ритуал? Вы решили вымостить дорогу? Или это новая епитимья?

Опустив ящик в снег, я вытер рукавом пот со лба.

— Греемся, барин.

— Греетесь? — Дюпре фыркнул, и звук вышел жалким. — Камнями? Это что, магия такая? Вы верите, что в булыжниках живут огненные духи?

Попытка рассмеяться закончилась сухим, лающим кашлем.

— Это абсурд, mon ami. Камень — мертвая материя, холодная по своей природе. Греть его — глупо.

Мужик он был умный, образованный, чертежи читал с листа, как дьяк псалтырь. Но теоретическая физика Сорбонны сейчас разбивалась о русскую зиму.

— Э-э, нет, барин, — протянул я, шмыгнув носом и старательно изображая деревенского дурачка. — Камень — он памятливый.

— Памятливый? — бровь француза скептически изогнулась.

— Ага. Вот вы, барин, коли чаю горячего откушаете, долго тепло помнить будете? То-то же. Нужду справили — и опять зябко. А камень — он основательный. Жар в себя берет долго, неохотно, зато потом отдает честно. По капле. Принцип русской печи. Мы его огнем накормили, он теперь сытый. И нас греть будет почитай до обеда.

Дюпре посмотрел на меня как на умалишенного, проповедующего плоскую Землю.

— Русская натурфилософия… — пробормотал он. — Теплоемкость камня ничтожна по сравнению с водой. Это закон природы! Вы просто таскаете лишний балласт.

Развернувшись, он нырнул в свой возок, хлопнув дверцей так, что с крыши посыпался иней. Я лишь пожал плечами. Закон природы, говоришь? Ну-ну. Посмотрим, какие поправки в твои формулы внесет ночь, когда мороз возьмет за горло.

Подхватив ящик, я двинулся дальше.

День прошел в пути. И хотя мороз давил нещадно, наша импровизированная система центрального отопления работала. Солдаты, пристроив ноги на теплые ящики и укрывшись с головой, умудрялись дремать на ходу. Обоз двигался бодро, не теряя времени на остановки для «растирания».

К вечеру холода усилились. Очистившееся небо высыпало крупные, злые звезды, а деревья вокруг тракта начали стрелять, лопаясь от внутреннего напряжения. Температура рухнула еще градусов на пять.

На ночлег встали в чистом поле. С дровами была беда