Николай Второй сын Александра Второго - Сергей Свой

— И вообще, — согласился я. — Соберёмся — поедем.

Саша сел на подоконник, задумался.

— Никса, а ты боишься?

— Чего?

— Ну... всего. Быть императором потом. Страной управлять.

Я подошёл и сел рядом.

— Боюсь, Саша. Кто не боится — тот дурак. Но страх — это не главное. Главное — делать то, что должно.

— А что должно?

— Служить России, — сказал я. — Честно, искренне, до конца. Думать о людях, а не о себе. Помнить, что мы — не хозяева, а слуги. Первые слуги империи.

Саша смотрел на меня во все глаза.

— Ты правда так думаешь?

— Правда.

— Тогда я тоже так буду думать, — решил он.

Я обнял его за плечи. Мой младший брат. Будущий император. Человек, который, если верить истории, умрёт от болезни почек, не дожив до пятидесяти. И оставит трон сыну, который всё проиграет.

— Саша, — сказал я. — Береги себя. Обещаешь?

— Обещаю, — удивился он. — А ты?

— И я. Мы друг друга беречь будем. Договорились?

— Договорились.

Мы сидели на подоконнике и смотрели на закат. За окном шумел весенний Петербург, вдалеке перекликались извозчики, где-то играла музыка. Жизнь текла своим чередом.

А впереди было лето. Москва. И год до роковых скачек.

---

Москва встретила нас колокольным звоном.

Мы ехали по Тверской, и народ выстраивался вдоль улицы, махал шапками, кричал «ура!». Я сидел в открытой коляске рядом с отцом и улыбался, махал в ответ. Люди смотрели на нас с такой надеждой, с такой верой, что у меня сжималось сердце.

Они не знали, что ждёт их впереди. Не знали, сколько крови прольётся, сколько жизней сломается, сколько надежд рухнет. Они верили в царя, в наследника, в светлое будущее.

Я знал. И это знание жгло меня изнутри.

— Никса, — император повернулся ко мне. — Ты какой-то задумчивый. Не нравится?

— Нравится, — ответил я. — Очень нравится. Просто... много людей.

— Это Россия, сынок. Такая она — большая, разная, но наша.

— Наша, — согласился я.

В Кремле нас ждали. Митрополит Московский и Коломенский Филаре́т служил молебен в Успенском соборе, я стоял и смотрел на древние фрески, на золото иконостаса, на лица святых, и думал о том, сколько всего видели эти стены. Ивана Грозного, Смуту, Петра, Наполеона... А теперь — нас.

После службы был приём, потом обед, потом ещё приёмы. Я устал, но держался — наследник не имеет права показывать слабость.

Вечером, когда все разошлись, я вышел на крыльцо и долго смотрел на Москву. Огни, купола, звёзды. Город спал.

— Ваше высочество, — Ольга подошла неслышно. — Вы простудитесь.