Николай Второй сын Александра Второго - Сергей Свой

Я посмотрел на неё. Семнадцать лет. Крестьянка. Горничная. Искренняя, добрая, преданная. Через несколько лет она уйдёт в монастырь, потому что не сможет пережить смерть того, кого считала братом.

— Ольга, — сказал я. — Обещай мне одну вещь.

— Всё, что угодно, ваше высочество.

— Если со мной что-нибудь случится — не убивайся. Живи дальше. Хорошо живи, счастливо. Детей роди, внуков. Ладно?

Она посмотрела на меня с ужасом.

— Что вы такое говорите, ваше высочество? С вами ничего не случится!

— Я знаю, — улыбнулся я. — Но если вдруг — обещаешь?

— Обещаю, — прошептала она, не понимая, зачем я это говорю.

Я кивнул и пошёл дальше по аллее. Солнце садилось за деревьями, птицы пели, где-то вдалеке слышалась музыка — во дворце играл оркестр.

Жизнь была прекрасна. И я собирался сделать всё, чтобы она такой и осталась.

---

Осенью мы вернулись в Петербург. Учёба продолжилась с новой силой — Чичерин был неумолим, Кавелин тоже, Победоносцев, который преподавал законоведение, вообще не давал спуску. Я вгрызался в науки, понимая, что это не просто знания — это оружие.

Параллельно я изучал придворную жизнь. Кто есть кто, кто кому друг, кто кому враг, кто на что влияет. Оказалось, что при дворе кипят страсти похлеще, чем в любой политической драме двадцать первого века. Интриги, заговоры, сплетни — всё это было, жило, дышало.

Я старался держаться нейтрально, ни с кем не сближаясь слишком сильно, но и не отталкивая никого. Это было трудно — особенно когда приходилось общаться с дядьями, великими князьями, которые считали себя вправе учить меня жизни.

— Никса, — говорил мне великий князь Константин Николаевич, мой дядя, известный либерал и реформатор. — Ты должен понимать, что Россия не может стоять на месте. Нужны реформы, нужно развитие, нужно...

— Я понимаю, дядя, — отвечал я. — Я читаю ваши записки.

Он удивлялся — видимо, не ожидал, что племянник интересуется его идеями.

Другие дядья, более консервативные, твердили своё: порядок, дисциплина, самодержавие.

Я слушал всех и молчал. Потому что я знал то, чего не знали они. Знал, чем кончатся и реформы, и контрреформы, и либерализм, и консерватизм. Знал, что Россию ждёт в двадцатом веке.

И я должен был это изменить.

---

Зима прошла в занятиях и размышлениях. Я много читал — не только то, что задавали учителя, но и то, что находил сам. Дневники, мемуары, записки современников. Я искал ответ на главный вопрос: как спасти империю?

И чем больше я читал, тем яснее понимал — простого ответа нет. Нельзя просто взять и отменить крепостное право, если оно уже отменено. Нельзя просто взять и провести реформы, если они уже проведены. Нельзя просто взять и предотвратить революцию, если причины её глубже, чем кажется.

Но можно попробовать. Можно хотя бы попытаться.

Весной 1859 года император объявил, что летом мы едем в Москву. На коронационные торжества — хотя коронация была давно, но в Москве всегда что-то праздновали. Я обрадовался — Москву я любил, хотя в этой жизни ещё не видел.

— Никса, — Саша влетел ко мне в комнату, размахивая какими-то бумагами. — Ты видел? Мы едем в Москву!

— Видел, — улыбнулся я. — Рад?

— Ещё бы!