Укротитель Драконов II - Ярослав Мечников

Молчун приходил с едой, он ни разу не сказал мне ни слова. Откидывал крышку, бросал свёрток, ждал, пока я его заберу, и уходил. Тихо, без лишних жестов и объяснений. Может, и не мог говорить со своим шрамом, а может, просто не считал нужным.

Я и сам не пытался заговорить. Что тут скажешь? «Спасибо»? Он знал. Я знал. Этого хватало.

Семь дней. Семь ночей. Ритм, который я выстроил в первые двое суток, держал меня на плаву. Сон по часу, подъём, «Горн», снова сон. Лепёшки, которые приносил Молчун, я растягивал, отламывая по куску. Горечь, которую иногда подливали в воду Псари, помогала разгонять кровь. Тело привыкло к холоду, или, вернее, перестало тратить силы на протест. Закалка делала своё дело, медленно, по капле.

На восьмое утро я лежал на боку, скрючившись, прижав камень к рёбрам. Ночь выдалась особенно паршивая. Кашель не давал толком уснуть, в груди булькало и хрипело при каждом вдохе, и суставы ныли так, будто кости решили расти заново. Я дремал, когда сверху раздался звук.

Деревянная крышка поехала в сторону. Тяжело, со скрежетом. Потом лязгнула решётка.

Сверху посыпался снег, мелкий и колючий, он попал мне в глаза, и я зажмурился, отворачиваясь. Свет ударил по лицу. Серый, тусклый, зимний, но после недели в темноте казался нестерпимо ярким.

В прямоугольнике проёма стоял силуэт — мгорбленный, невысокий. Кожаная броня с тускло блестящими пластинами.

Трещина смотрел вниз. Морщинистое лицо ничего не выражало.

Потом послышалась возня, и в Яму полетела деревянная лестница. Ударилась о стену, проехалась по камню, встала криво.

— На выход, — сказал Трещина.

Голос был сухой и короткий без злости и участия. Просто приказ.

Я сел. В голове качнулось, перед глазами поплыли мутные круги. Подождал, пока мир перестанет крениться. Потом медленно, стараясь не делать резких движений, повернулся спиной к проёму.

Камень. Нельзя, чтобы увидели. Рубаха была достаточно свободной, чтобы скрыть выпуклость, если не присматриваться. Чуть поправил его, чтобы не выпал, задержал дыхание и прислушался. Сверху никто не окликнул.

Встал. Ноги дрожали, колени хрустнули так громко, что звук отразился от стен. Подошёл к лестнице. Перекладины были мокрые, скользкие, и я полез, цепляясь обеими руками, прижимая левый локоть к боку, чтобы камень не выскользнул.

Каждая ступенька давалась с усилием. Мышцы, ослабшие за неделю без нормальной еды и движения, протестовали. В лёгких что-то хлюпало при каждом выдохе, и я старался дышать неглубоко, чтобы не закашляться.

Вылез.

Холодный воздух ожёг лицо. После спёртой вони Ямы он был сладким, и я невольно вдохнул полной грудью. В груди тут же заворочалось, и я еле подавил кашель, сжав зубы.

Рядом стояли Горб и Хруст. Близнецы смотрели на меня без выражения. Горб сутулился, засунув руки в рукава куртки. Хруст стоял прямо, челюсть привычно щёлкала.

— Пошли, — бросил Трещина, уже отвернулся и двинулся по тропе.

Я огляделся. Площадка Нижнего яруса была белой. Снег покрыл утоптанную землю тонким слоем, припорошил крыши бараков, облепил столбы тренировочных манекенов. Тихо. Ни одного Червя — ни на площадке, ни у бочек с водой, ни на полосе препятствий. Пусто, будто лагерь вымер.

Я кивнул. Неизвестно кому. Самому себе, наверное.

Двинулся за Трещиной. Близнецы пристроились по бокам, чуть позади.

Мы шли вверх. Каменные ступени, вырубленные в склоне, были скользкими от снега, и я пару раз оступался, хватаясь за выступы в стене. Никто ничего не говорил. Трещина шаркал впереди, Горб и Хруст топали сзади. Тишина между нами была плотной, и в этой тишине мне было непонятно, куда меня ведут.

Может, к Вратам. Вытолкнут голым на перевал, как полагается по ритуалу изгнания. Может, к Мглистому Краю. Столкнут головой вниз, в Пелену, и дело с концом. Неделя в Яме, а потом тихая казнь, без свидетелей и лишнего шума.

Тело болело всё разом. Плечи, спина, колени. В лёгких при каждом вдохе ворочалось что-то тяжёлое, и дыхание давалось с трудом. Слизь, воспаление, или что-то похуже. Холод Ямы засел глубоко, забрался под кожу и обосновался там. «Каменная кровь» спасла от обморожения, но от обычной человеческой хвори не уберегла.

Ступени вели выше. Каменные постройки Среднего яруса проступали из снежной пелены, приземистые, вросшие в скалу. Кузница слева, от неё несло жаром и стуком. Корыта для водопоя, в которых вода подёрнулась тонкой ледяной плёнкой.

Лекарьская.

Трещина остановился у входа. Повернулся ко мне. Лицо старое, морщинистое, трещины-шрамы на щеках побелели от мороза.

— Внутрь, — сказал он и ушёл. Просто развернулся и зашагал обратно вниз. Близнецы переглянулись, Хруст щёлкнул челюстью, и оба потянулись следом за стариком.

Я постоял секунду на пороге. Потом толкнул тяжёлую дверь.

Внутри было тепло. Масляные лампы горели в нишах, бросая рыжие пятна на стены. Запах трав, крови, серы. Знакомый уже запах. Солома на полу.

Костяник стоял у верстака. Повернулся на звук двери и посмотрел на меня.

Взгляд был такой: ну и ну. Здорово же ты влип, парень — без слов, одними глазами. Потом лекарь мотнул головой в сторону ближайшей койки.

Я сел на койку. Сено кололо сквозь штаны, но после ледяного камня Ямы это было почти роскошью.

Костяник подошёл, присел рядом. Пальцы, сухие и ловкие, ощупали мне шею под челюстью. Потом лоб. Потом приложил ухо к моей груди, послушал. Отстранился.

— Крепкий ты, Падаль, — сказал он, и в голосе было что-то похожее на удивление. — Крепкий. Я, если честно, думал, загнёшься. Неделя в Яме зимой, да без нормальной жратвы. Не думал, что племенные такие. Про вас ведь что говорят? Неженки, на перинах выросли, молочком драконьим вскормлены. А ты вон, — он постучал костяшками пальцев мне по рёбрам, — сидишь. Дышишь. Хрипишь, правда, паршиво. Но сидишь.

Я молчал.

Костяник поднялся, пошёл к верстаку. Загремел плошками, что-то пересыпал, что-то размешал. Вернулся с грубой глиняной кружкой. Внутри была мутная жидкость, желтоватая, с резким запахом, от которого защипало в носу. На дне оседал серый порошок.

— Пей, — сказал он. — Задача сейчас одна: поднять тебя до обеденного гонга. Это прогреет нутро, разгонит слизь в лёгких. Воспаление снимет, если повезёт.

Я взял кружку. Руки тряслись, и жидкость плескалась о стенки. Выпил в два глотка. Горько, жгуче, с привкусом чего-то кислого. Желудок сжался, по телу прокатилась горячая волна, от живота к рёбрам и дальше в плечи.

Костяник протянул вторую кружку. Горечь. Обычная, знакомая. Тёмная маслянистая жидкость с земляным запахом. Я выпил и её.

Всё это время я не сказал ни слова. Сидел, принимал, глотал. Внутри всё съёжилось, затвердело за эту неделю. Говорить не