Выжить - Андрей Алексеевич Панченко

Явно кавказец, огромный, мускулистый. Вот это был шкаф так шкаф. Ростом под метр девяносто, а то и больше, плечи — как у культуриста, шея толстая, как у борца. Руки длинные, кисти здоровенные. Нос чуть сбит, уши прижаты неестественно — борец или рукопашник, не иначе. Лицо при этом спокойное, почти ленивое. Но именно от таких обычно и прилетает больнее всего.

Я зашёл, дверь за мной прикрыли.

— Ну что, молодой, — сказал тот самый сержант из столовой, развалившись на табурете. — Самый голодный оказался?

Я пожал плечами.

— Не объяснили.

— Чего тебе не объяснили? — сразу вскинулся другой.

— Что жрать можно только по команде.

— А башкой подумать не судьба было? — спросил Воронцов.

Я посмотрел на него.

— А мне откуда знать, какие тут у вас порядки? Я первый час в роте. Меня с плаца в столовую привели. Кто-то хоть слово сказал? Нет. Зато залёт уже мой.

В каптёрке стало чуть тише. Не потому, что я их поразил, а потому что ответ им не очень понравился.

— Ты, я смотрю, дерзкий, — сказал тот, что сидел у стола.

— Я смотрю, вы тоже, — ответил я.

— Чего? — он аж вперёд подался.

— Того. Молодых строите, как будто они с вашими местными обычаями родились. Если косяк — объясните сначала. А так это не косяк, а подстава.

Слева кто-то хмыкнул. Не весело, а скорее удивлённо. Видимо, не каждый молодой в первый вечер так разговаривал.

— Подстава, значит? — переспросил Воронцов уже тише. — Ты ещё скажи, мы перед тобой виноваты.

— Виноваты в том, что требуете то, чего не объяснили, — сказал я, чувствуя, что уже завожусь, но назад сдавать не хочу. — Я не отказываюсь подчиняться. Но когда человека тыкают мордой в правило, о котором он вообще не знал, это херня, а не воспитание.

— Слышь, философ, — процедил коренастый с лицом боксёра, — ты где это так разговаривать научился?

— Там, где за слова отвечают, — сказал я.

— А тут, думаешь, не отвечают? — спокойно спросил он.

— Вот сейчас и посмотрим.

Последние слова я, наверное, всё-таки зря сказал. Потому что в комнате сразу будто воздух потяжелел. Никто не вскочил, не заорал, не ударил. Наоборот. Всё стало тише и от этого неприятнее.

Кавказец отлепился от шкафа и медленно шагнул вперёд.

— Слышь, маладой, — сказал он негромко, с мягким акцентом, и от этого прозвучало ещё страшнее. — Ты или очень смелий, или очень глюпый. Скорее второе.

Я посмотрел на него снизу-вверх. Да уж, рядом с ним я сам себе показался малышом из ясельной группы детского сада.

— Может, и так, — сказал я. — Но прогибаться за то, в чём не виноват, не собираюсь.

Он кивнул, будто именно это и хотел услышать.

— Харошо. Тогда будет учебный разговор. Без обид. Одын на одын. Проверим, какой ты непрогибаемый.

— С Горгадзе выйдешь, — добавил кто-то сзади, уже почти с удовольствием. — Он у нас любит несговорчивых убеждать.

— Только аккуратно, — сказал Воронцов грузину. — Сильно не ломай нового. Он нам ещё пригодится.

Сказано это было вроде с усмешкой, но я прекрасно понимал: шансов у меня нет. Ноль. Славка не врал. На фоне Горгадзе любая драка уже заранее смотрелась как ошибка. Я медленно выдохнул. Ладно. Значит, будет так.

Горгадзе уже начал снимать ремень, когда дверь каптёрки резко открылась. На пороге стоял Морозов.

Тот самый лейтенант. Днём он ещё казался мне просто молодым, неопытным офицером, которого самого сюда загнали не по доброй воле. Сейчас вид у него был другой, и форма тоже, да и звание… Вместо мятого кителя офицера стройбата — ладно подогнанная афганка с погонами старшего лейтенанта. На груди орден Красной звезды, значок об окончании училища, парашютный значок, и офицерский знак классности, с буквой М, вверху, справа, красная нашивка. На правом рукаве красная повязка, с надписью: «Дежурный по роте». Увиденное меня поразило до глубины души. Я видел тут пока всего двух офицеров, и оба с ранениями и с орденами…

Сейчас вид у старлея был усталый и злой, но явно не на нас, а на весь белый свет. Невооруженным взглядом было видно, что он очень недовольный тем, что вместо нормального отдыха после служебной командировки его поставили дежурить. Хотя… А чего он хотел? От него даже когда мы в часть въезжал, несло перегаром так, что я сам в душном УАЗике едва не поплыл от спиртовых паров. У любого начальника, увидевшего подчиненного в таком виде, пукан разрывать начнёт.

Он обвёл каптёрку взглядом, увидел меня, сержантов, Горгадзе с ремнём в руках, и даже не удивился.

— А-а, — сказал он. — Воспитательная работа.

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — сразу отозвался Воронцов. — Молодой залетел в столовой. Разбираемся.

Морозов вошёл, прикрыл за собой дверь и прислонился к косяку.

— Ну разбирайтесь, — сказал он равнодушно. — Только без фанатизма. И Горгадзе…

Грузин обернулся.

— Да, таварыщ лейтенант?

— Ты поосторожнее. Мне на сборном пункте про этого кадра интересное рассказывали.

В каптёрке кто-то хмыкнул.

— Про кого? — не понял Воронцов.

Морозов кивнул в мою сторону.

— Про Серёгина. Чемпион области по боксу. В личном деле — удостоверение КМС. В военное училище документы подавал. На экзамены не явился, потому что уехал на соревнования и там первое место взял. Так мне в военкомате и объяснили, когда я спросил, что за фрукт такой весь в синяках на лавке дрыхнет.

Тишина после этих слов была такая, что стало слышно, как где-то за стеной, в умывальнике капает из неплотно закрытого крана. Удивились все, а я так вообще в осадок выпла. Я стоял с тем же лицом, что и секунду назад. Даже бровью, кажется, не повёл. Только внутри у меня в этот момент всё перевернулось.

Чемпион области. КМС. Военное училище. Первое место. Да что за херня твориться? Это про меня?

Я чуть не выругался вслух. Вот же Лёха, сученок… Вот же паскуда изобретательная. Они получается с этой своей Катей не просто подправили мне бумажки. Они, похоже, нарисовали такое личное дело, что меня с ним можно хоть в космонавты, хоть в члены ЦК КПСС. Ещё немного — и выяснится, что я