Выжить - Андрей Алексеевич Панченко

чтобы выбить из тебя всё своё. Оставить только «есть» и «так точно». На зоне тебя ломают, чтобы ты знал своё место. Здесь — чтобы ты делал, что скажут, и не задавал вопросов.

Через какое-то время ноги стали ватными, но что-то у нас уже начало получаться. И виной тому была усталость и начавший зарождаться страх, что это продлится вечно, никогда не закончиться. Шаг держишь уже не потому, что понимаешь, а потому что иначе нельзя — иначе снова остановят, снова начнут сначала.

— Стой!

Мы замерли.

— Отдых.

Слово прозвучало как музыка, но отдых был условный. Стоять ровно, не шевелиться. Только дышать можно. Я смотрел перед собой, на пустой плац, на выжженный солнцем асфальт, и думал только об одном: если это только начало, то дальше будет совсем весело.

В это время за плацом появилось облако пыли, которое постепенно приближалось. Через некоторое время я уже разглядел, что это за пыльная буря. Едва волоча ноги, в заскорузлых от соли и пота афганках бежали несколько десятков солдат. Различным имуществом и вооружением они были увешаны как вьючные лошади. Если во время короткой поездке на УАЗике с лейтенантом я уже мельком видел таких «марафонцев», то сейчас разглядел их как следует. На каждом бойце висело груза килограмм пятьдесят, не меньше. Особенно меня поразил паренёк, который помимо броника, каски, своего автомата, рюкзака и различных навешанных на него подсумков, пер на плече крупнокалиберный пулемет. Полутораметровая железяка даже отсюда казалась очень тяжёлой.

Максим, провожая бойцов глазами, тихо, почти не шевеля губами, сказал:

— Слушай… это точно не спецназ какой-нибудь?

Я и сам задумчиво смотрел на исчезающие вдали клубы пыли.

— Я не знаю, но судя по всему, каждый из этих карликовых верблюдов после учебки спокойно сможет заменить целую бригаду грузчиков.

— Ну да… — так же тихо ответил он. — Только чё-то мне не смешно.

— Мне тоже.

— Разговоры! — тут же прилетело от сержанта. — Сейчас ещё один заход. Потом, может быть, пожалею вас и отпущу.

Слово «может быть» он выделил особо.

— Шагом — марш!

И всё пошло по новой. Раз-два, раз-два. Жара, пот, сбившееся дыхание и постоянное ощущение, что ты делаешь что-то не так. И где-то внутри уже начинало доходить: это не временно. Это теперь надолго. Два года — это не цифра. Это точно срок. И отбывать его придётся не как на зоне, где можно выкрутиться, договориться, схитрить. Здесь тебя будут гонять до тех пор, пока ты не станешь таким, каким им надо. А какими мы им нужны — я пока даже не представлял.

Строевой нас гоняли до самого вечера. Сначала солнце просто жарило, потом стало чуть полегче, но к этому времени нам уже было всё равно. Ноги налились свинцом, голени ныли, спина горела от пота, а в голове вместо мыслей осталось одно тупое: раз-два, раз-два. Когда Воронцов наконец скомандовал:

— Всё. Хорош. В расположение.

Я даже не сразу понял смысл этих слов. Показалось, ослышался. Но он уже сам развернулся и пошёл к казарме, не оглядываясь. Мы с Максимом потащились следом.

Внутри казармы в этот раз было многолюдно. Наша рота очевидно вернулась в расположение с занятий. Народ приводил себя в порядок: кто умывался по пояс, фыркая у длинного ряда умывальников, кто натягивал чистую тельняшку, кто чистил сапоги. В воздухе стоял тяжёлый запах пота, мокрой хэбэшки, сапожной ваксы, табака и дешёвого мыла. После плаца у меня от этого запаха даже странное чувство возникло — будто не первый раз сюда попал. Всё это я уже где-то проходил. Только вместо барака — казарма, вместо бугра — старшина, а так очень многое до боли знакомо.

Мы с Максимом вошли неуверенно, как чужие в новую хату. На нас, конечно, сразу начали коситься. Не в упор, без откровенной наглости, но заметили нас все. Сержанты, те вообще только мельком смотрели, как на новый скарб, который привезли и пока поставили в угол. Без интереса, но с прикидкой. Кто-то взглядом смерил, кто-то хмыкнул, кто-то вообще отвернулся. Видно было: пока просто присматриваются. Не лезут. Ещё не время.

Зато подошёл к нам пацан примерно наших лет. Тоже молодой, это было сразу видно, только морда уже обветренная и загорелая.

— Вы новые? — спросил он негромко.

— А то не видно, — буркнул Макс.

Парень на это только усмехнулся.

— Видно. Потому и спрашиваю. Я Славка. Тоже из молодого призыва, просто раньше вас приехал.

Он сказал это без понтов, спокойно. Не как старший, а как человек, который уже успел хапнуть местной жизни и теперь смотрит на нас с лёгким сочувствием.

— Серёга, — сказал я.

— Максим.

Славка кивнул.

— Сейчас главное не тормозите. На ужин строиться будут — не тупите. Тут за это быстро всей роте прилетит. Меня держитесь.

— Уже объяснили, — сказал я, покосившись на дверь, за которой остался Воронцов.

Славка опять усмехнулся.

— Это ещё ласково. Воронцов у нас, считай, интеллигент.

Я посмотрел на него. По лицу непонятно — шутит или нет. Похоже, и правда не шутил. По казарме народ вдруг задвигался активнее. Кто-то из сержантов рявкнул из коридора:

— Рота! На ужин становись!

И сразу всё пришло в движение. Парни, который секунду назад ещё возился у тумбочек и умывальников, быстро потянулся к выходу. Без толкотни, без суеты, но так слаженно, будто их за верёвочки дёрнули. Со всеми и мы вышли из казармы, и я с легкой растерянностью наблюдал, как разношерстная толпа быстро стала выстраиваться.

Мы с Максимом, конечно, сразу зависли. Понимали, что надо куда-то встать, но куда именно — хрен его знает. Строй уже собирался, люди вставали по своим местам, а мы топтались сбоку, как два идиота.

— Да не там, бля, — прошипел кто-то сзади.

Меня резко, но без злобы, взяли за локоть и дёрнули в сторону. Одновременно Макса кто-то подтолкнул в спину.

— Сюда вставай. Быстро.

Это был Славка. Он почти насильно втиснул меня в конец одного из отделений, а Максима поставил рядом.

— Здесь стойте. Дистанцию держи. Не жмись. Ты не в автобус залезаешь, — бросил он мне и тут же уже Максиму: — И ты плечо не выворачивай, ровнее стань.

Мы только успели кое-как выровняться, как вдоль строя прошёл сержант. Скользнул по нам взглядом, задержался на секунду, но ничего не сказал. Видимо, потому что уже стояли где надо.

— Равняйсь!