Алагёз - taramans

«Ну кого не проймет такая картина?».

Поцеловал ее, а как же?! Попробовал к кровати потянуть…

— Нет-нет, Юрий Александрович! Что вы? Вы еще больны!

— Варь… А чего ты ко мне на вы? — удивился подпоручик.

— Ну… Не знаю. Только я очень испугалась за вас… За тебя.

Но по-французски Юрия приласкала, облегчила, значит. А потом… Кормежка подпоручика вышла на существенно более высокий и обильный уровень. Кухарка, видно, работала не покладая рук!

— Варя! Ты это… перестань меня закармливать! Мы с Некрасом и половину того не съедаем, что ты мне носишь! Потолстею вот… ничего не смогу!

С каждым днем Плещеев чувствовал себя все лучше. И купчиху уже мог вполне затащить на кровать. Но вот не оставалась она у него на ночь, отказывалась — категорически!

— Юра! Ты лучше, как совсем выздоровеешь, ко мне приходи ночевать. А у тебя оставаться мне невместно.

«Вот такие вот… выверты психологии!».

Постепенно здоровье приходило в норму, и подпоручик даже начал пробовать восстановить утренние упражнения. Помаленьку, постепенно, буквально крадучись. Объезды своих подопечных, раненых казаков и охотников сократил, а потом и вовсе прекратил — люди выздоравливали, а что медленно, так…

«Что мог — сделал! А дальше — пусть сами. И так уже… разговоры пошли, а оно мне надо?».

Лазарет для нижних чинов был заполнен куда более плотно, чем офицерский. Сюда везли еще и тех, кто пострадал при набеге чеченов у Моздока и далее. Краем уха подпоручик слушал разговоры, что опять все прошло — как всегда. Сначала проморгали подготовку к выступлению, потом экстренно латали дыры и прорывы, приводили много о себе возомнивших горцев в чувство, потом — гнали их назад в горы.

И, как всегда, с чего-то решили, что вот сейчас-то — всех-всех победим! Поперлись вслед за отступающими в теснины Чечни и горного Дагестана, несмотря на все усиливающееся сопротивление, дошли чуть не до самых очагов «шамилизма». А там… Снова огреблись по самое «не балуй»! Как водится: утерлись и вернулись назад, в предгорья, восстанавливать порушенное хозяйство, наводить порядок.

Нижние чины, как всегда, ворчали, втихушку материли начальство и «господ офицеров» за дурь и неумелость, поглядывали искоса на незнакомого молодого офицерика, который приезжал навестить своих подчиненных. Плещеев, пользуясь определенной известностью, совсем уж в безумие не впадал и лечил своих подопечных в отдельной небольшой палате, вызывая их сюда по очереди. Казакам и охотникам наказал, чтобы на все вопросы отвечали, что, дескать, рапорт начальство затребовало, вот гусар и опрашивает всех участников рейда, чтобы ничего не забыть. Мера по пресечению слухов — так себе, но другой Юрий придумать не сумел.

Заезжал и в штаб линии — узнать последние новости, да послушать очередные сплетни.

— Приятель наш с вами, Юрий Александрович, отличился! — рассказывал ему Рузанов.

— Это кто же? — приподнял бровь Плещеев.

— Да все тот же Ростовцев! — всплеснул руками Николя, — Он же был откомандирован в Кизляр, в распоряжение генерала Бакланова. Ну — вот! При наступлении в Аргунском ущелье, после гибели командира батальона Апшеронского полка, взял на себя командование, возглавил атаку и выбил горцев с занятых рубежей. Гнал, как рассказывают, их чуть ли не тридцать верст! Порубили их там — массу! Сам, правда, был ранен аж трижды, но из боя не вышел. Сейчас в Моздоке наш бравый ротмистр, обещал, как немного в себя придет, сюда вернуться. На него уж и реляцию «наверх» подали! Поговаривают, что к «Георгию» будет представлен, и к очередному званию — подполковника! А там, глядишь, и опалу снимут, и вернется ротмистр в столицу… Эх, столица!

Поручик в восторге закатил глаза, а Юрий с недоумением подумал:

«Ну и что, что — столица? Чего-то вот меня туда не тянет совершенно. Там же денег надо — кучу! Просто — для жизни, а для хорошей жизни — большую кучу! Да и про подвиги Ростовцева… А во сколько солдатских жизней обошлось сие героическое деяние? Чего-то молчит Рузанов об этом! Хотя… Сам-то — не лучше! Сколько с тобой людей в рейд выходило, а сколько — вернулось, а? Молчал бы лучше, военноначальник сраный!».

— Кстати! Я тут услышал, что в списках на награждение был и ваш приятель…

— А это кто же еще? — лениво поинтересовался подпоручик.

— Так князь Васильчиков же! Разве вы не помните своего приятеля по Школе юнкеров? — Рузанов был очень удивлен.

Признаться, Плещеев и думать забыл про своих товарищей по опале. И даже в мыслях не было, чтобы узнать о них что-либо, или письмо написать. Впрочем, его несколько извиняло то, что ни Васильчиков, ни Шаховской тоже не подавали о себе никаких известий.

— М-да… Ну отчего же не помню, помню, конечно, Витюшу. И Сашу Шаховского — тоже помню. Так, жизнь у нас, господин поручик — сами видите! Как у картошки — если весной не посадят, то к осени — непременно уберут! — почесал ус Юрий.

Рузанов опешил, но потом удивленно переспросил:

— Как? Как вы сказали? Куда посадят? Куда — уберут?

— Посадят, как водится — на гауптическую вахту, а уберут… Уберут? Горцы, конечно же! Уберут и под мох прикопают.

Поручик помедлил и раскатисто захохотал:

— Ох, Юрий Александрович! Я уже и забыл, насколько вы на язык остры! Это же надо!

— Ну а что такого? Я, хоть на гауптической вахте здесь еще не сиживал, но под домашним арестом… Вы — сами знаете! Сиживать мне довелось. А про горцев… За год уже второй раз лазаретские кровати мять пришлось. Пока у них не выходит провести посев моей тушкой, но… Кто знает — может, в следующий раз у них все получится!

Поручик хохотал, не переставая:

— Юра… Позволь мне при случае, в разговоре с господами офицерами, привести твои сравнения. Уверен — они будут иметь большой успех!

— Да, пожалуйста, мне не жалко! У меня такой ерундистики в голове постоянно сонмы крутятся! — подмигнул приятелю Плещеев, — Да, кстати… А не подскажешь ли, мон шер, что это за молодцы крутятся… Мне уже доложили! Что за молодцы крутятся вокруг особняка графини Воронцовой.

Рузанов несколько замялся, сконфуженно хмыкнул, но был вынужден признаться:

— Я понял, о чем ты, Юра. Да уж… Так и выходит: женщины — ветрены! Как я слышал, у тебя были все шансы на успех в этом предприятии. Не знаю только — за Софьей Павловной ты ухлестывал, или за Екатериной Васильевной.

— За обеими! — хмуро кивнул Юрий.

— Как? Как ты сказал — за обеими? — Рузанов снова удивился, — Да ты жох, дружище! Настоящий гусар!