Полуночные беды: Первый на выход - Клим Гоф

– Стоит признаться, что язык у тебя подвешен. – кивнул Зорин.

– А то. Не всем же ходить по жизни, как в воду опущенные и хмурые, как туча.

– Это мое обычное лицо.

– И что это было? – перебил я.

– Перепись воспоминаний в действии, – сказал Салем. – есть еще конечно пробелы, но с каждым днем ложь будет даваться все убедительнее и проще.

– Им можно как-то помочь? – я посмотрел на несчастную дверь, из которой теперь не издавалось ни звука.

– Закрыть разлом – наш единственный выход, – Арсений хлопнул меня по плечу и пошел дальше. – иначе никак.

Поднявшись по очереди на второй этаж по пыльной лестнице, я заметил на полу возле одной из квартир кучку червей. Извивающаяся розовая масса лежала под дверью с номером восемь. Небрежно распихав червей носком ботинка, я обнаружил зуб. Из него тянулась тонкая ниточка нерва. От представления боли, какая может быть от вырывания зуба «на живую», меня передернуло. Разбросанные черви внезапно поползли обратно к зубу, снова формируя кучу подвижной гадости.

– Они же так обычно не делают, да? – Салем посмотрел на них через мое плечо.

– Обычно – нет.

– Все обычное отсеялось, как только мы прошли через дверь, – Арсений раздавил червей пяткой и размазал по бетону, – здесь реальность скроена по-другому. Мысли приобретают форму, а за формой идет суть вещей. Чья-то больная голова представила какую-то мерзость, и вот результат. Идем, я чую дым.

На стук в двери никто не ответил, и, немного помявшись на месте, мы проследовали дальше.

Ступив на третий этаж, перед нами оказались скрюченные, словно расплавленные и изогнутые чьей-то невидимой рукой, двери. Одна, деревянная, выгорела до углей, прокоптив потолок подъезда и опалив стены. А другие, металлические двери так сильно расплавились, что ни открыть, ни взломать их не было возможности.

– Словно термит горел, – Арсений попытался отогнуть металл, но через несколько попыток прекратил. На удары пяткой топора по двери с противоположной стороны была лишь тишина.

Единственный выгоревший дверной проем напоминал старую печную пасть, из которой сыпались черные угли жженой древесины. Внутри открытого прохода в воздухе мерцал туман золы да пепла. Салем, аккуратно пройдя внутрь, осмотрел все комнаты одна за другой и вернулся обратно.

– Тел нет, – сказал он, отряхивая штаны. – пожар был больше суток назад.

– Причину не узнал? – спросил я.

– Да там не разберешь. Начался огонь в зале – там больше всего прогорела мебель. Даже если и были улики – все расплавилось.

– Может, жильцы спаслись.

– А может, – Арсений цокнул языком и пошел дальше. – они двинулись выше.

Время от времени я шевелил пораженной рукой, и в ответ она наливалась жгучей болью. Бинт давно пропитался сукровицей и присох к оголенному мясу, двигать всей пятерней было мучительно. Пришлось перекинуть кобуру с пистолетом на левый бок, а ножны закрепить справа, чтобы в ближнем бою суметь хоть как-то действовать. Конечность почти полностью утратила чувствительность и подвижность, но даже с таким раскладом была возможность работать указательным пальцем, стараясь не обращать внимания на ожоги. Неудобно, но все же лучше, чем метаться с бесполезной конечностью.

На четвертом этаже появлялись лишенные смысла граффити. Это были изображения людей и животных, устремленных куда-то ввысь, где стена пересекалась с потолком и меняла свою геометрию. Некоторые фигуры были с дополнительными конечностями, изуродованные непонятными наростами и лентами. Где-то на стене были сценки охоты в крошечных коробочках квартир, ритуальных жертвоприношений и разделывания добычи. Цветные человечки брали кусочки мяса и несли их по нарисованной лестнице наверх, к полотку, где все пространство было закрашено черными каракулями.

А у самого верха была нацарапана надпись мелком.

– «И пожрал огонь меня, и язык мой, и сердце мое», – Салем вел лучом фонарика вдоль корявой надписи. – «а братья мои и сестры смотрели, как дьявол пожрал душу мою».

– Не похоже на местное хулиганье, – я затянул лямки рюкзака потуже, – видать, местных уже сильно кроет.

– Значит, дальше будет хуже, – Арсений навязал красную ленточку на перила, – не расслабляемся, может, уже и аберрации пошли.

– Что пошло? – я ссутулился, словно ожидая удара.

– Мутанты.

Невольно поморщившись, я нащупал рукоять ножа.

В горячие лампочки бились мотыльки. Сверху раздался тихий рокот, будто перетаскивают мебель. В воздухе витало напряжение. Сделав несколько шагов, Арсений запнулся о какой-то предмет на полу. Присев на корточки, он левой рукой держал фонарик, а правой вытащил нож и принялся что-то выковыривать из-под крошащегося бетона.

Сдув пыль и грязь в стороны, здоровяк поддел кончиком лезвия тонкий желтый корешок. Резко дернув, он разрезал стебель напополам, и из того потекла густая жижа, желтая вперемешку с черным.

– Ты об этом корневище говорил? – спросил он меня.

Я ответил утвердительно.

Пятый этаж был настолько отличен от всего остального, что на первых парах мы были сбиты с толку. Лестничной площадки в обычном представлении не было. Был только коридор – бесконечно длинный влево, и такой же бесконечно длинный вправо. Симметрично расположенные осветительные плафоны по всей длине этого неестественного пространства придавали ощущение дискомфорта. Некоторые горели ровно, а другие мигали, а вдалеке были даже большие неосвещенные