Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

Потом начал подшивать свою форму (благо, умею). Закончил к полуночи. Сел на кровать, обвел глазами комнату. Письмо Анны лежало в ящике стола. Пусть лежит. Вернусь, достану и еще раз посмотрю на него. Или не посмотрю. Или не вернусь, и тогда все уже совсем просто.

Лег. Уснул быстро, без снов. Даже удивился сам себе.

Утром простился с Николаем еще раз. Он вышел на площадку в той же шинели, протянул руку, пожал крепко, от души. Похоже, совсем зауважал из-за моего отправления на фронт.

— Ну, бывай. Не лезь там, куда не просят.

— Постараюсь.

— Знаю я твое «постараюсь». — Он криво усмехнулся. — Вернешься, расскажешь, как там и что. Я буду тут. Меня туда не возьмут. А так бы конечно…

Аграфену застал внизу. Она распекала истопника за сырые дрова. Увидела меня с саквояжем, истопника отпустила взмахом руки, повернулась ко мне.

— Уезжаете все-таки.

— Уезжаю, Аграфена Тихоновна.

— Квартиру за вами держу. — сказала она.

— Благодарю вас, — ответил я и подумал — еще б ты не держала, деньги я заплатил, как за проживание.

— Сочтемся после. — Она оглядела меня с ног до головы. — Берегите себя там. Вы человек хороший и нужный, я таких за всю жизнь по пальцам пересчитаю. Руки мои помните? Никто помочь не мог, а вы за неделю.

Большего от нее ждать не приходилось, и этого было довольно. Я поклонился и вышел на улицу.

С прочими соседями прощаться не пошел. Купец Смородин с женой Варварой, чиновник Крестов, вдова Ольга и другие, я и здоровался-то с ними чуть ли не через раз, кивком. Незачем разводить церемонии.

На Николаевском вокзале с раннего утра творилось столпотворение. Народу набилось столько, что носильщики с тележками проталкивались боком и переругивались, расталкивая публику локтями. Под закопченными сводами стоял несмолкаемый гул, перекрытый время от времени паровозным свистком и лязгом сцепок. Пахло дымом. Я пробрался через толпу к платформе, отыскал свой поезд по номеру и сперва просто стоял, разглядывая его.

Поезд был длинный, в полтора десятка вагонов, и составлен из чего попало. Эдакий поезд — франкенштейн. В середине виднелись теплушки, товарные вагоны под солдат, с раздвижными дверями. Они были открыты настежь, из них валил махорочный дым, свешивались ноги в сапогах, слышались какие-то песни на разные лады. Еще были вагоны зеленые, третьего класса, уже забитые бородатыми мужиками, бабами с узлами и корзинами, чьими-то ревущими детьми. В конце тянулись хозяйственные платформы под брезентом, увязанные веревками, ящики, бочки, тюки прессованного сена. В самый хвост загоняли лошадей. Их вели по дощатым настилам в особые вагоны с зарешеченными окошками, кони упирались всеми четырьмя копытами, храпели, прядали ушами, косили налитыми глазами. Конюхи орали, тянули за поводья, кто-то сзади подталкивал. Одна гнедая кобыла встала намертво у самого входа, и вокруг нее уже собралась небольшая толпа советчиков, каждый знал, как надо, но толку особого не было.

По платформе текла толпа провожающих. Бабы голосили, цепляясь за солдатские рукава, кто-то совал в теплушку узелок, кто-то торопливо крестил вслед. Прошли две сестры милосердия в серых платьях и белых косынках с красным крестом, деловитые, с одинаковыми саквояжами, и я подумал, что, может, с ними и придется работать там, на той стороне. Офицер в новенькой шинели стоял у синего вагона, прощался с красивой дамой под вуалью. Держал ее за обе руки и говорил что-то вполголоса, она кивала, но глаза у нее были заплаканные. Поодаль денщик нервно караулил груду чемоданов и со злобой поглядывал на часы.

А ближе к голове стояли вагоны поприличнее. Синий, первого класса, для важных господ, с белыми занавесочками на окнах. И два желто-коричневых, второго.

Мне был нужен второй из них, второй вагон второго класса, так значилось в штампе на литере. Желтоватый кузов с темной коричневой полосой понизу, высокие окна с откидными форточками наверху, медные поручни у входа, начищенные до блеска проводницкой тряпкой. На крыше торчали жестяные вентиляторные грибки. Рядком, как шляпки. У подножки стоял проводник в форменной тужурке с бляхой на груди, проверял документы у входящих. Неспешно, с большим уважением к себе и своему труду.

Я подал ему литерное свидетельство и приказ о назначении. Проводник прочел не торопясь, скользнул взглядом по мне. А потом почему-то засуетился, отвел взгляд.

— Красный Крест?

— Врач. На фронт.

— Доброе дело, доброе. — Он вернул бумаги и как-то странно, будто с испугом, закивал. — Раненых-то с той стороны везут и везут, конца не видать, что ни день, то санитарный с Дальнего. Купе по штампу, третье от входа. Проходите, устраивайтесь, путь неблизкий.

Внутри вагон, к моему удивлению, оказался очень опрятный, чистенький. Узкий коридор, окна прикрыты занавесками с фирменной монограммой дороги, под ногами ковровая дорожка, потертая до основы, но выметенная. Двери купе из лакированного дерева, с латунными номерками. Похоже, мыли перед рейсом. По коридору сновали пассажиры, заталкивали чемоданы, переговаривались, кто-то требовал у проводника чаю, хотя проводник был на улице.

Я протиснулся по коридору, задевая чужие локти.

В одном купе уже резались в карты офицеры, на столе лежали монеты. В другом — три молоденькие сестры милосердия. Еще в одной седой мужчина в мундире молча и мрачно курил в окно, не обращая внимания на суету.

В четвертом семейство раскладывало на столике еду. Каждый устраивался, как умел. Кому здесь жить неделю, а кому ехать до конца. Кому как повезло в жизни.

Третье купе. Я взялся за ручку и отодвинул дверь.

Купе было на четверых, два дивана друг против друга, обитые красным плюшем, складной столик у окна, зеркало в простенке. И все это пространство, рассчитанное на четверых пассажиров, занимал собой один-единственный человек.

Толстый господин в шелковом стеганом халате поверх рубашки развалился на нижнем диване, закинув ногу на ногу. Перед ним на столике стояла наполовину пустая бутылка коньяка и пузатая рюмка. Чемоданы, баулы, картонные коробки и какая-то корзина с провизией были расставлены по обоим диванам, на столике и на верхних полках так плотно, что свободного места не оставалось вовсе, ни для меня, ни для кого. Лицо у господина было сытое, гладкое, красное, с маленькими быстрыми глазками и капельками пота на лбу, несмотря на утреннюю прохладу. Подрядчик, сразу видать. Из тех, что наживаются на казенных поставках, гонят на фронт гнилое сукно и тухлую