Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

солонину, а война для них золотое дно, дай бог подольше. На пальце золотой перстень, на животе цепочка от часов толщиной в палец. Хорошо человек устроился, едет с комфортом.

Он поднял на меня глаза, неспешно отпил из рюмки, поцокал языком и поставил рюмку обратно на стол.

— Вам что угодно, милейший?

— Третье купе. — Я показал ему литеру со штампом. — У меня сюда место.

Господин усмехнулся, колыхнувшись всем телом.

— Позвольте, сударь. Это купе выкуплено мной целиком. Все четыре места, до самого Иркутска. Здесь никого не будет, кроме меня. Выходите и закройте дверь.

* * *

Одно из самых поразительных и парадоксальных явлений Русско-японской войны 1904–1905 годов заключается в том, что две могущественные империи вели полномасштабную индустриальную бойню почти исключительно на суверенной территории третьего государства — Империи Цин (Китая), а также частично в Корее.

Для истории войн это был беспрецедентный случай, который во многом определил логистику, дипломатию и тяжелейший моральный фон этой кампании.

Юридический и геополитический парадокс

Официально Китай (Империя Цин) объявил о своем строгом нейтралитете в конфликте между Петербургом и Токио. Однако Пекин был настолько слаб политически и военно, что не мог защитить собственные границы.

Русские и японские армии маневрировали, рыли окопы, строили редуты и стирали с лица земли целые китайские деревни, абсолютно игнорируя тот факт, что находятся в гостях. Маньчжурия превратилась в гигантский, искусственно изолированный «колизей», куда две державы ввели миллионные армии для выяснения отношений.

Почему именно Маньчжурия?

Корнем конфликта стали зоны влияния. Россия арендовала у Китая Ляодунский полуостров (с Порт-Артуром) и построила через китайскую территорию Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД) — становой хребет русского присутствия в регионе. Японцы же рассматривали Корею и Маньчжурию как свою естественную зону экспансии и буфер безопасности.

Ни один русский снаряд не упал на территорию Японских островов, и ни один японский солдат (до захвата Сахалина в самом конце войны) не ступил на исконно русскую землю. Вся кровь лилась в чужих сопках и на чужих полях гаоляна.

Своеобразие театра военных действий

Ведение войны в Маньчжурии создавало уникальную, чужеродную атмосферу, которая ломала привычные военные шаблоны:

Чужой быт и природа: Армиям приходилось выживать в экстремальном климате. Летом — удушающая жара, муссонные ливни, тропические болезни и непролазная грязь, в которой тонули артиллерийские упряжки. Зимой — ледяные штормовые ветра и промерзшая земля. Жили солдаты и располагались лазареты в китайских глинобитных фанзах, которые приходилось с боем отбирать у местных жителей. Даже в Петербурге климат будет получше!

Фактор хунхузов: Война шла посреди густонаселенной страны. Местное китайское население страдало от реквизиций, насилия и разрушений. Из-за этого расцвело массовое бандитское движение — хунхузы. Японская разведка активно скупала услуги этих банд, щедро снабжая их оружием и золотом, чтобы те нападали на русские обозы, перерезали телеграфные провода и убивали отставших солдат или одиноких санитаров.

Валютный хаос: Как следствие нахождения на чужой территории, классическая военная экономика давала сбои. Местные крестьяне отказывались принимать кредитные билеты Российской империи, требуя за провиант, скот и фураж исключительно серебро или золото.

Морально-психологический слом

Именно территориальный фактор стал одной из главных причин падения морального духа русской армии.

Русский солдат, традиционно стойкий в обороне своей родины, банально не понимал, за что он воюет. Мотивация защищать «царя и Отечество» разбивалась о суровую реальность: отечество находилось за восемь тысяч верст отсюда. Умирать от японской пули или холеры ради амбиций лесопромышленников на реке Ялу, ради чужой земли с непонятными желтолицыми крестьянами и полями чужой жуткой кукурузы — эта мысль подтачивала армию изнутри не меньше, чем снарядный голод и ошибки генералов.

* * *

Глава 4

Я остался стоять в дверях.

— Тут вышло недоразумение. У меня на это место литера. Второй вагон, третье купе, по штампу. — Я снова показал ему бумагу, повернув так, чтобы были видны орёл и казённая печать. — Документ военный. Место закреплено за мной.

Господин на бумагу даже не взглянул. Он отпил из рюмки, причмокнул, поставил её обратно и вытер губы тыльной стороной ладони.

— Голубчик, мне совершенно всё равно, что у вас там за бумажка. Хоть от самого государя императора. Купе выкуплено мной. Все четыре места, до Иркутска, за наличные, в кассе. Как порядочный человек заплатил. Так что прячьте свою литеру и ступайте искать себе угол в другом месте. Тут занято.

Ну вот. С утра пораньше. Только этого и не хватало.

— С кем, так сказать, имею честь? — спросил я.

— Брюханов. Аникей Власович. — Он произнёс фамилию так, будто она сама по себе всё объясняла. — Подрядчик. По линии Министерства путей сообщения человек не последний, чтоб вы знали. Так что вы тут со своим Красным Крестом не очень-то.

Он смерил меня взглядом сверху донизу. Видно было, как он быстро прикинул, что я за птица, и успокоился.

— Эти билеты, — продолжал он уже мягче, тоном человека, объясняющего ребёнку очевидное, — мне доставали через большое лицо. Сам Брянчанинов хлопотал, начальник Управления казённых железных дорог, тайный советник. Слыхали? Вот то-то. А вы мне суёте свою литеру. Идите, идите, любезный. Не порте мне утро.

Лицо у Брюханова было багровое, гладкое, шея в три складки заваливалась на воротник. Сердце такому не служит и до пятидесяти, подумал я машинально. Апоплексический склад, одышка при малейшем движении, а он коньяк с утра в духоте. Хотя мне-то что за дело до его сердца.

— Литеру мне выписало Военное ведомство, — сказал я. — По государственной квоте. И на этот вагон, и на это самое купе. Так что мы с вами оба правы и оба сидим в третьем купе. Любопытно, как это вышло.

— А никак это не вышло! — Он начал наливаться краснотой пуще прежнего. — Тут моё! Я плачу, я и решаю. Проводник! Эй, проводник!

Звать проводника я собирался и сам, так что только посторонился, пропуская его в дверях.

Проводник явился быстро, будто стоял за углом и ждал. Тот самый, с бляхой, что проверял у входа документы и отчего-то засуетился, увидев мой Красный Крест. Теперь он встал между нами в коридоре, переводя глаза с меня на Брюханова и обратно, и по лицу его было видно, что разговор ему заранее неприятен.

— Голубчик, — Брюханов даже не повернулся к нему толком, говорил в потолок, — объясни вот этому господину, что купе моё. Все четыре