Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

— Фуражка с нашей кокардой. И вот ещё.

Рядом легла белая холщовая повязка с нашитым красным крестом, аккуратно прихваченным по краю мелким стежком.

— Повязка на рукав. Без неё ты на войне никто. С повязкой ты под Женевской бумагой. Таких, как ты ни стрелять, ни в плен брать не велено, ни нашему, ни японцу. На бумаге. А на деле… сам понимаешь, как бывает.

Он подвинул повязку ближе.

— Носи не снимая. Снимешь не вовремя, потом пеняй на себя.

Белая тряпка с красным крестом, вот и вся моя броня. Японец, может, грамотный, конвенцию читал. А шальная пуля читать не обучена. Ну ладно. Хоть что-то.

На воротник полагались петлицы. Фомич отыскал их в коробке с пуговицами и прочим прикладом, выложил в ряд, пощёлкал по ним ногтем.

— Петлицы пришьёшь к воротнику сам или отдашь портному, у нас тут в углу сидит.

Всё это он сноровисто увязал в один тюк, перехватил бечёвкой крест-накрест, затянул узлом и подтолкнул ко мне через прилавок.

— Держи своё царство. Распишись вот тут, что получил сполна и претензий не имеешь, — он развернул засаленную ведомость, ткнул карандашом.

— И ступай в кассу, пока не закрыли. Деньги получишь, тогда совсем человеком станешь.

— Спасибо, — улыбнулся я.

— Не на чем. Ты вот лучше живым воротись.

Затем дошел черед до остального (перчаток, портянок и прочего). Я расписался в ведомости, взвалил тюк под мышку. Весил он изрядно, но нести можно.

Касса была через две двери, за решётчатым окошком. Кассир, лысый, в чёрных нарукавниках, сверил мои бумаги, заглянул в книгу и повёл пальцем по строке.

— Зауряд-врач Дмитриев. Литерный билет и прогонные, — он выложил в окошко плотную книжицу.

— Билет литерный, по нему едете в воинских поездах, по Сибирской дороге и по Восточно-Китайской, до самого Харбина. Воинский поезд всегда впереди прочих идёт, так что довезут скоро, насколько на войне вообще бывает скоро. Билет берегите. Потеряете, нового не выпишут, поедете на свой счёт, а это вёрст восемь тысяч, посчитайте сами.

Восемь тысяч вёрст. Месяц дороги. да ещё Байкал посередине, через который как-то перебираются. Как именно, я толком не знал. Но узнаю.

Потом он отсчитал деньги. Не ассигнациями, золотом.

— Прогонные и подъёмные, двести пятьдесят рублей. Бумаге в Маньчжурии веры мало, золото берут везде. — Монеты он выкладывал столбиками, десятки и пятёрки, и они тихо звякали о мрамор подоконника. — Распишитесь. И в дороге за пазухой их не держите, наука простая. Кто поумнее, тот в подкладку зашивает.

Двести пятьдесят золотом. На какое-то время хватит. Это именно для Маньчжурии, в дороге буду тратить свои, бумажные.

Деньги я ссыпал в кошелек и упрятал его в карман. Двести пятьдесят оттянули полу так, что её повело набок.

Монеты были новенькие, тяжёлые, с орлом. Я перебрал их пальцем в кошеле, привыкая к весу. Бумажку сунул и забыл, а золото чувствуешь всё время, оно тянет карман и о себе напоминает. Может, оно и к лучшему. Не забудешь, не посеешь.

Кассир задвинул окошко, и решётка щёлкнула. На том казённая часть кончилась. Оставалось забрать наверху последнюю бумагу, и можно домой, собираться.

Тюк я перехватил поудобнее и пошёл к лестнице. Подниматься с этакой ношей было неудобно, но куда деваться.

* * *

Столоначальник сидел у себя один.

Он вытащил из кармана платок, обтёр лоб, потом шею под воротничком. Руки понемногу унимались. Кровь возвращалась к лицу, а вместе с ней возвращалась и способность соображать.

Через него перешагнул мальчишка без диплома, у которого по закону не было никаких прав.

Страх ушел. Поднималась злоба.

Он отпер шкаф и достал плотную папку. Формулярный список зауряд-врача Дмитриева, заведённый нынче утром, пока тощий, в три листа. Сюда полагалось вписать всё по предписанию. Это столоначальник и сделал, аккуратным почерком, ничего не упустив. Приказ есть приказ. С приказом спорить он не станет, не дурак.

Он поступит иначе.

Из нижнего ящика он вынул особый бланк. Не из тех, что лежали в общей стопке, а другой, для внутренней переписки меж канцеляриями. Бумага серовато-синяя, с водяными знаками, в левом верхнем углу тиснёный герб Общества. Такие листы ходили от стола к столу, минуя посторонний глаз, и читали их только свои.

Он обмакнул перо. В комнате было тихо, и скрип по плотной бумаге слышался отчётливо. Слова он подбирал не торопясь, будто смакуя их. Приказ он не нарушал ни единой буквой. Зачислен, направлен, всё как велено. Но можно кое-что добавить еще от себя.

МИНИСТЕРСТВО ИМПЕРАТОРСКОГО ДВОРА

Главное Управление Российского Общества Красного Креста

Канцелярия. Отдел личного состава.

Конфиденциально.

Его Высокоблагородию, Заведующему распределением медицинского персонала Общества при Маньчжурских армиях.

Милостивый государь!

Препровождая при сём формулярный список и подорожные документы подателя сего, господина Дмитриева, имею долг уведомить Ваше Высокоблагородие о нижеследующих обстоятельствах, требующих сугубого внимания при назначении означенного лица.

Господин Дмитриев зачислен в списки Общества в звании зауряд-врача по экстраординарному настоянию свыше, ввиду чего Канцелярия была лишена возможности применить к нему законные требования. Довожу до сведения Вашего, что означенный господин не имеет подтверждённого университетского ценза и не представил свидетельства об окончании курса наук.

Сверх того, при личном сношении господин Дмитриев выказал нрав крайне дерзкий, к субординации не склонный и авторитета начальствующих лиц не признающий.

Дабы избежать нежелательных инцидентов и не компрометировать репутацию Ведомства в центральных госпиталях Харбина и Мукдена перед лицом армейского командования, Канцелярия настоятельно рекомендует направить сего господина в самые отдалённые и тягостные участки театра военных действий.

С совершенным почтением и преданностью,

Столоначальник Главного Управления,

надворный советник Борщов Н. Т.

Он перечёл написанное дважды. Добавил одну запятую. Идеально. Лучше не скажешь.

Он сложил лист вдвое, потом ещё раз, и сунул в плотный казённый конверт серой бумаги, надписал адрес и ведомство.

На краю стола стоял подсвечник с огарком. Чиновник зажёг свечу, подержал над пламенем палочку сургуча и, когда тот закапал, прошёлся им по клапану конверта густой красной нашлёпкой. В сургуч, пока не застыл, он вдавил казённую печать. Оттиснулся герб с крестом. Конверт сделался неприкосновенным.

Выходило ладно. Господин Дмитриев сам, своими руками, повезёт эту бумагу через всю империю, восемь тысяч вёрст, бережно, как велено, не смея тронуть печать. Повезёт за пазухой собственный приговор и сдаст его по назначению в целости и сохранности. Лучше и не придумать.

Ждать пришлось недолго. Дмитриев вошёл, держа под мышкой тюк с