Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

— Вот и тут та же самая история! Только он, говорят, перед сном коньяку употребил лишку или портвейну, не помню точно, поэтому ему во сне рецепт водки и привиделся. А я-то на трезвую голову ложился, вот и приснилась нога… Кто на что учился, короче!

По лицам стариков было понятно, что они ждали какого-то другого объяснения, про периодическую таблицу, например. Но уж как смог. Дети захихикали, а Серёжа, кажется, даже рот открыл, чтобы спросить что-то про водку, но вовремя передумал. Умный парень, боец, разведчик.

— Ладно. Кондраша, пойдём-ка до Васьки Косого дойдём. Он-то башковитый, во всей этой технике сильно понимает, получше нашего, — засобирался старший Сухоруков.

— Получше, точно. Давай, Федюня, сходим, — помогая ему встать, согласился старый плотник. — Пока нам доктор не нарисовал тут, в запале, как вместо руки сразу пушку аль пулемёт присобачить, а вместо ног — гусеницы, как на «Сталинце»…

— А это мысль, — я сделал вид, что задумался. — Гусеницы, говоришь?..

— Да ну тебя к Богу! — отмахнулся Ненашев, улыбаясь в бороду. — Пойдём-пойдём, пока он тут нам, старым дурням, крылья Сталинских соколов не надумал на спину прибивать. А то у него вишь какая фантазия богатая, кованый топор?

Они вышли, оживлённо переговариваясь, и я услышал, как Пантелеич, хромая по коридору, говорил плотнику:

— Ты гляди, тетрадку-то надёжно прячь! Это ж какая подмога людя́м да Красной Армии выйдет, если руки-ноги оторванные на деревянные да железные менять выйдет⁈

— Чем дедов-то напугал? — спросил Коля, когда мы все снова встретились за обедом.

— Чего это я напугал-то опять? — удивился я, оторвавшись от чудесных наваристых щей товарища Плетнёвой. Вчера, кажется, были они же, и тоже волшебные, но сегодня вкус был ещё ярче — настоялись, наверное.

— Ускакали вприпрыжку, озираясь. Плотник-то одноногому всё на ухо шептал, что, дескать, вокруг госпиталя да их цеха чекистов — как пчёл возле улья, и велел какую-то тетрадку на ходу не вынимать, хотя тот всё рвался проверить там чего-то, — с видом заговорщика поведал Чарный.

— А у тебя у́хи-то, знать, как у осла могут вытягиваться? — заметила Оксана, хмыкнув. — Всё-то ты слышишь!

— Ну так служба такая, — задрал нос санитарный казак, но тут же дёрнулся, когда Лида мазнула ему по носу ложкой, измазанной в сметане.

— Ну чего ты, Лид, — обиженно протянул он, пробуя стереть сметану пальцем, но только размазав её по носу и по щеке.

— Обеденный перерыв потому что, Коль! Ты хоть на обеде-то забудь про службу. Когда пищу принимаешь — думать надо о том, как вкусная еда для здоровья полезна. А если думать за едой про работу — так можно и до язвы дообедаться, и даже тёти Зинины разносолы не помогут, — с удивительным для беременной спокойствием ответила она.

— Во! Золотые слова! А ещё: когда я ем — я глух и нем! — резюмировала товарищ Смирнова, и тоже было потянулась ко мне своей собственной сметанной ложкой, но со мной такой номер не прошёл. Я схватил ложку ртом, чудом не треснувшись зубами по алюминию, и выдернул из пальцев Оксаны, мотая головой и рыча.

— Мать честная! Ну всё, одичал мужик! Вот как есть одичал! — всплеснула руками проходившая мимо Плетнёва. — Ох, помяни моё слово, Окся: доведёшь ты его, так доведёшь, что потом два дня ходить не сможешь!

— Это почему? — удивлённо округлила глаза Лида, помогая Коле стирать сметану со щеки марлевой салфеткой.

— Это потому как ноги держать не будут! Ох, знаю я их, таких, у кого глаз волчий да острый, — взор завпищеблоком затуманился, видимо, от каких-то сугубо личных, но явно приятных воспоминаний.

— Да ну тебя к чёрту, хлеборезка! Иди уже к горшкам своим, нечего мне тут молодёжь плохому учить! — рассмеялась Оксана. И добавила уже тише, другим голосом, глядя прямо на меня. — Или хорошему…

И ждать воскресенья, новоселья Чарных, враз стало ещё нестерпимее.

Глава 5

Наш паровоз

Мы сидели в кабинете главврача, но это была не ожидаемая для таких собраний морально-эмоциональная подпитка-накачка, когда всем присутствующим доносилась важность и значимость текущего момента и их роли в нём, а, скорее, что-то вроде производственного совещания в каком-нибудь закрытом конструкторском бюро.

Старики примчали, на трёх ногах на двоих, не считая костылей, ещё по-тёмному, но им пришлось ждать почти час — меня подняли раньше на экстренную. За этот почти час деды́ извелись сами и до белого каления довели невозмутимого обычно Колю — так им не терпелось «предъявить дохтуру Николину чирчёж». На листах ватмана, которые они разворачивали, как златотканые хоругви, были изображены детали и схемы, на первый взгляд ничего общего с моими почеркушками в тетрадке не имевшие. Но на второй — это были точные технические рисунки тягового и шарнирного протезов. Пантелеич, тяжело дыша, уверял, что через два дня, три от силы, «можно будет мерить, ага. Божились мужики, что сладят — дело-то какое небывалое! Да и это, слышь-ка… Старший лейтенант один пришёл к нам, прям ночью. Картинки все на фотоаппарат заснял, покивал так важно, да сказал, чтоб если вдруг чего не так пойдёт — враз тебе доложили, а ты, стал быть, ему. Сказал, что Васин его фамилие».

Теперь ватманы висели на левой от входа стене кабинета начальника госпиталя, и казалось, что товарищ Сталин с простенка между окнами смотрит задумчиво именно на них.

— Вот такие дела, товарищи, — резюмировал Покровский. — Николин продолжает выдавать рационализаторские предложения одно за другим, чекисты всемерно помогают, и дело идёт небывалыми даже для советской медицины темпами. На ноги поставлено ещё трое ампутантов, к концу дня до десятка счёт дойдёт. А если с этими шарнирами заводчане не подведут — вовсе хорошо будет.

Коллеги кивали, поглядывая на меня с улыбками, и это были не кисло-протокольные, а по-настоящему добрые и ободряющие, дружеские. И тут затрезвонил на столе телефон.

— Покровский! — сообщил в трубку начальник госпиталя.

Я придвинул ему ближе лист бумаги, Серафима — стакан с остро очиненными карандашами, один из которых он тут же подхватил и начал строчить. Судя по тому, что на третьем