Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

— Ты, Кондратий Степаныч, вот что: как дежурства-то утрясут — пусть твои, все до единого, на двор придут. Я своих выстрою, товарищ Мальцев — своих, пусть поздоровкаются. Чтобы во избежание, — важно сообщил Коля, заслужив почти такой же взгляд от Лиды, каким на меня только что смотрела Оксана.

— Ясное дело, сынок, ясное, что ж мы — без понятия, что ли? Война ж вон, а тута — режимный объект, — не менее важно отозвался, кивая, дед.

— А по металлу у тебя есть ли мастера? — спросил я.

— Ну, чтоб сковать чего, найдутся, конечно. Но за тонкую работу не возьмутся, сразу говорю, — развёл он руками. — Мы, Ненашевы, по дереву, сынок. Скобы-гвозди там, петли в крайнем случае, это ещё куда ни шло, но вот те кривые хреновины, что ты давеча показывал — это уже не про нас.

Я кивнул. Значит, эскизы шарнирных суставов придётся передавать с Таниным папой на «Ревтруд». Кстати…

— А давай-ка, пока ты тут всё равно, до одной палаты дойдём. Коль, к Танюше дед с утра не приходил, не видел ты? — уточнил я у Чарного, поднимаясь.

— Не видел, но в списке на посту указано, что тут он, — Коля, тоже подскочив, в два глотка «добил» компот и вытряхнул в распахнутый рот последние изюмины.

— Вот и отлично. Пошли, Кондратий Степанович. Вдруг, знакомец твой? — дед посмотрел на меня с подозрением, но ни слова не сказал, шагая мелко следом.

— Кондрашка! — воскликнул Фёдор Пантелеевич, вскакивая со внучкиной койки так, что ту едва не подкинуло над матрасом.

— Федька, кованый топор! — ахнул плотник, шагнув ближе и поймав его за руку — проскользнула железка на паркете, пошла в сторону «деревянная нога», едва не рухнул.

— Здравствуй, дохтур! А с этим чего? Тоже захворал? Он же сроду не болел ничем? — озаботился отец начальника цеха.

— Да не ори ты! Вишь, детишков-то как всполошил! А вы не робейте, маленькие, не робейте, — с неожиданной лаской и теплом обратился к детям плотник. Только вот губы у него в бороде подрагивали, и глаза заблестели.

Десять кроватей в палате, тринадцать маленьких пациентов — на трёх лежали «валетом». Все перемазанные йодом, кто-то со швами на лице, и все — раненые, все пострадавшие от войны, от фашистских бомб. И четыре из них — ампутанты. На них старый ветеран старался не смотреть.

— Мы чего пришли-то, Фёдор Пантелеевич, — привлёк я внимание обоих дедов. — Тут у нас неподалёку силами сознательных товарищей протезный цех образовался. Но они по дереву мастера, а всякая слесарная работа не про них. Помощь твоя нужна. И сына твоего.

— Командуй! — одноногий снова вскочил было, не успев усесться на койку.

— Да не прыгай ты так-то, — остановил я его, положив руку на плечо. — Таню того и гляди укачает, ты ж ей вместо кровати не то гамак, не то батут устроил, ходуном вся ходит!

Дети весело засмеялись, увидев, как смутился Танин дедушка. Детям всегда проще, и про беды они забывают быстрее. Но и вспоминают тоже. Быстрее всех перестал смеяться мальчишка у окна, у которого не было правой руки ниже локтя. Судя по травмам, балка упала или перекрытие — из того, что осталось, я не мог сделать ни «жабьей лапки», когда вместо потерянных пальцев использовались пястные кости, ни даже «руки Крукенберга», когда рассекалось предплечье и из локтевой и лучевой костей формировалось подобие клешни. Смотрелось оно, конечно, страшно, но если выбирать между такой «рукой» и никакой…

— А ты, Кондратий Степанович, доставай метр, будем мерки снимать. Сначала с Пантелеича. Придумаем ему ногу, чтоб не скакал, как Галина Уланова в большом театре, а ходил чинно, как конь товарища Будённого. А потом с Серёжки вон, что у окошка лежит. Серёга, пяти пальцев, извини, не получится, но парочку обещаю. Зато железных!

Они смотрели на меня одинаково. Два старика и тринадцать детишек-дошколят распахнули рты и глаза, которых было на всех двадцать семь. Троим сохранить глазные яблоки не получилось, но на степень восхищённого изумления это никак не влияло.

Глава 4

Как два пальца

— Погоди-ка, погоди, дохтур… Какие ещё пальцы? — еле выговорил старший Сухоруков, первый нашедший в себе силы говорить и, кажется, дышать.

— Железные, говорю же, — легко ответил я, продолжая смотреть на мальчика. — У тебя сын-то на заводе служит же, на «Ревтруде»? Вот они там и выточат, наверное. Ну а чего им стоит? Станки есть, металла всякого завались, поди…

— А как же он… — неверяще затряс головой плотник, и редкая борода его заходила ходуном.

— А как же я стану брать чего ими? — подключился и сам Серёжа, глядя на забинтованную руку. Остаток руки.

Да, у детей психика гибче, пластичнее. Сказал доктор Николин, что будут два железных пальца — значит, будут. И вот мальчишка уже смотрел на меня не с тем щемящим отчаянием, какое я видел в его глазах всего минуту назад, а с жадным, почти требовательным любопытством. Боец растёт, и не будущий, а уже настоящий.

— Тренироваться надо будет, как настоящие красноармейцы, — поучительно, со строгим лицом ответил я, заметив, как он сразу подобрался, выпрямив спину, насколько позволяла повязка. — Дисциплина, порядок, ежедневные занятия. Понял?

— Вас понял, товарищ доктор! — звонко ответил он, и несколько ребятишек вокруг с уважением закивали.

— А всё-таки? — устал от неизвестности Ненашев, а Сухоруков часто закивал, глядя на меня почти с таким же нетерпением, как и сам Серёжа.

— Ну-ка, милая, подай тетрадку, — попросил я у девочки на соседней койке, что таращила на нас круглые голубые глаза.

Она тут же протянула требуемое. Я перелистнул страницу, закрыв кривоватые, но узнаваемые рисунки самолётов со звёздами на крыльях, очень схематичного солдата с винтовкой, под которым было написано печатными буквами: «Папа, бей немца!». И едва удержался от тяжёлого вздоха. Даже здесь, в больничной палате, эти дети продолжали жить войной, пусть и всего лишь нарисованной. Но вспомнил, что точно такие же самолёты и танки ещё десятилетия вперёд будут рисовать дети, боёв с фашистами, к счастью, никогда не видевшие. А потом перестанут. И снова увидят войну с фашистами…

— Глядите,