Системный рыбак 18 - Сергей Шиленко

я обошёлся умнее. Пасты из семечек положил в полтора раза больше, пюре оставил чуть влажнее, камни для гнёта взял потяжелее, да и пласт под ними пролежал дольше. На сушке уже не любовался узорами, а караулил момент. Едва серые струйки собрались показаться над краем, я снял пласт с камня, чтобы внутри осталась нужная эластичность и масса не крошилась.

Пласт остыл на доске и стал тем, чем должен был. Нож шёл через него, преодолевая упругое сопротивление; срез получался гладким и плотным, в тёмную крапинку от грибов и с зелёными нитками водорослей. Нарезав одинаковые бруски длиной с ладонь, я взял один и согнул. Брусок спружинил, но не сломался. Уронил на стол с высоты плеча: глухой стук, ни крошки. Сунул в поясной мешок, от души потряс и вытряхнул. Целый, сухой, углы на месте.

Вот теперь поговорим, Бор’на.

Два бруска я сразу отнёс к холодной водяной жиле: пусть полностью остынут. Пока мы отмывали кухню после эксперимента, они затвердели. Остальные бруски дошли на доске, и мы завернули их в сухую ткань.

— Пробуем, — объявил я и выставил на стол четыре миски. Пятую, с крошевом от загубленной партии, поставил перед Ридом: этому едоку прочность безразлична, у него всё усваивается. — Тёплый режем сейчас. А эта пара остывала у жилы с момента нарезки. Походный харч обязан работать холодным, поэтому проверяем именно её. Ну а главную проверку устроит мешок Ир’вы послезавтра.

Начали с холодных. Разрезав оба бруска пополам, я раздал куски и первым сунул свой в рот.

Плотно. Зубы входили с усилием, но грызть до боли в челюстях не приходилось. Сначала чувствовались соль и ореховый вкус калёных семечек, за ними — насыщенный, почти мясной вкус жареного гриба, а сладость печёного клубня связывала всё вместе. Под конец водоросли оставляли на языке лёгкий холодок. Жевать приходилось долго, и с каждым проглоченным кусочком сытость ощущалась всё сильнее. Полбруска и вот желудок уже полный.

А потом отозвалась струна.

Низко, плотно, куда гуще, чем от пары оладий. От желудка вниз потянуло знакомым течением, только теперь оно ощущалось целым ручьём вместо прежней ниточки. Сила из бруска входила в тело без сопротивления.

За столом ученики делились впечатлениями один за другим, а я не встревал.

— Целую миску жарёхи спрессовали в один кусок. — Бурти повертел свой брусок и снова откусил. — И орехами пахнет. Холодный, а вкусный.

— Наши в дорогу жуют сушёный гриб. — Тэй’ла отломила от своей половины второй кусок. — После такого его в рот не возьмёшь.

Дожевав, Бурти застыл и вытянул ладонь над столом. Серый сгусток покачался над ней и замер; край натянулся туго, без единой складки. Бурти уставился на него, не мигая.

— Край, — сказал он сдавленно. — Вы гляньте, какой край. Он у меня после оладий держит форму, но он же не такой… цельный.

Никто не глянул. Рокан был занят: держал над ладонью собственный сгусток и молчал. В другой день я бы на такое зрелище экскурсии водил. Сгусток не дрогнул ни разу, а гордец гонял его с пальца на палец, туда-обратно, всё быстрее.

— Наверху за такое дали бы больше жетона, — наконец выдал он, не отрывая глаз от серого комка. — Сильно больше. Учитель, это ведь дорожная еда? Её же караванами брать будут.

— Сначала пусть Ир’ва вернётся живой и довольной, торговец.

Тэй’ла, как обычно, доедала медленнее всех. Съев половину куска, она перестала жевать и уставилась куда-то мимо стола.

— Потоки. — Она провела рукой между серыми нитями. — После оладий они не такие чёткие. А сейчас видно каждую нить.

Поднявшись, Тэй’ла отошла в свободный угол и принялась за упражнения прямо между лавок. Через минуту рядом встал Бурти, а за ним подтянулся и Рокан, так и не выпустивший сгусток из пальцев. Никто их не гнал и не приглашал. Три ученика молча работали с Пустотой посреди кухни: грех терять такую ясность. Недоеденные куски лежали аккуратно завёрнутыми; Бурти, разумеется, первым спрятал свой в тряпицу про запас.

А ведь совсем недавно двое из них считали чистку клубней позором.

Через полчаса троица закончила упражнения и вернулась к столу.

— Всё ещё вижу, — послала Тэй’ла, глядя на нити у стены. — После оладий к этому времени уже проходило.

Я слегка прогрел ещё один брусок на плите и разделил на четверых. Он стал мягче, пах грибами сильнее, и жевать его было приятнее. А струна отозвалась так же, как на холодный. Значит, остывание эффекта не убило. Осталось проверить, что будет с бруском после двух суток в мешке и надолго ли охотникам хватит сытости.

Доев свой кусок, я прикрыл глаза. После более сильной еды стоило проверить, не изменилось ли хоть что-нибудь с удержанием Пустоты. Серые нити текли вдоль стен, толстая жила тянулась над водяным грибом, а моя собственная сила шла от желудка ко дну морей. Я мягко потянул ладонь к ближайшей нити, вдоль русла, ровно так, как учили пластины.

Нить обтекла пальцы и сомкнулась за ними. Снова мимо.

Моя еда укрепляет весь Грот. Я варю Пустоту, прессую, продаю порциями, а сам принимаю её только через желудок. Щедро.

Ладно. Желудок пока справляется. Значит, будем развивать этот способ.

— Слушайте правило, — сказал я и отставил пустую миску. — С этого дня каждый работник кухни получает порцию концентрата. Каждый день, бесплатно, это часть содержания. Сразу после еды выделяем время на практику, прямо здесь, и это тоже работа. Покупателям остаются оладьи. А вот это, — я постучал ногтем по бруску, — для походов и для своих.

Рокан открыл рот, явно с вопросом про цену для караванов, посмотрел на меня и закрыл. Растёт парень.

— А называется как? — спросил Бурти.

— Походный концентрат. Или брусок. Приживётся то, что короче.

Вечером я отнёс Верене два бруска, один перед выходом слегка подогрел, второй оставил холодным, и попросил проверить оба под линзой. Кругу и старшим моих обещаний мало, им нужно её заключение. Учёная обнюхала оба образца, отломила крошку, долго жевала, глядя в потолок, и пообещала ответ к утру. Ученики унесли по небольшому свёртку на пробу своим семьям.

Домой я вернулся уже в сумерках, когда свет деревьев Грота начал тускнеть.

Едва я задвинул за собой засов, в глубине Моря Души зашевелился Вульфрам.

— Маска, хозяин, сама себя не починит. Огрызки, что ты купил, тоже не вечные. Мох, между прочим, сохнет.

—