Дикси. Рейнджер - taramans

даже не так! Мне нужно плотно воздействовать на тело больной. К тому же желательно, чтобы она была голой. Она согласна? И опять же… Если кто-то узнает… Дядька Руди или дед Иоганн — поймут ли они правильно? А то черт-те что себе надумают.

— Ну-у-у… Я думала об этом. Сам знаешь, пока дядюшки Карла дома нет, Генрих вечно пропадает где-то… Руди и дядя Иоганн весь день в мастерской, только на обед приходят. Если сразу после обеда и до вечера, а? Тебе сколько времени на это нужно?

— Час, может быть, полтора…

— Ну вот видишь, — обрадовалась Сюзанна, — Времени вполне хватит.

— А что по поводу… Наготы? — Гюнтер старался не улыбаться совсем уж похабно.

Сюзанна зарумянилась:

— Как сказать? Я ей говорила. Знаешь, она жутко стеснительная! Прямо как девочка — краснеет и глаза закатывает. А можно как-то… Может быть, в нижней сорочке?

— Можно. В принципе — можно! — задумался Кид, — Но опять же… Мне же… Получится, что мне ее везде лапать придется. Я-то буду лечить, но вот как она сама воспримет это. Тем более что ты говоришь — стеснительная.

Гюнтер засмеялся, покачал головой:

— Троих детей родила, а смотри-ка ты — стеснительная.

Сюзанна возмущенно фыркнула:

— И что здесь такого? Она, может, кроме Рудольфа, ни перед кем и не раздевалась больше. Это ты у нас… Похотливый сопляк!

Парень прикусил губу, чтобы не расхохотаться, вновь пристально посмотрел на тетю:

— Сюзи… Но ведь тебе же нравится, почему же ты…

— Да как ты не понимаешь? Я, может быть, со стыда сгораю после каждого нашего свидания. Плоть слаба, и — да, я грешна… Но я же понимаю это…

— Грехи замаливаешь? — прищурился он с усмешкой.

— Представь себе — да, — снова возмутилась тетя, — Стараюсь, по крайней мере.

— Ладно, не будем спорить и ругаться. Ты права, когда говоришь, что я по-другому к этому отношусь. Не считаю это большим уж грехом, ибо и господь наш говорил: плодитесь и размножайтесь!

Тетя опешила, а потом и возмутилась:

— Как ты можешь вот так все переиначивать? Господь говорил: плодитесь и размножайтесь, именно — в целях продолжения рода. То есть, супругам. А не все это…

Кид пожал плечами:

— А я, может быть, тренируюсь? Вот как почувствую: все, готов, так сразу и примусь плодиться и размножаться.

Сюзанна с какой-то жалостью посмотрела на племянника:

— Мало того, что ты похотливый кобель, так ты еще и богохульник.

Гюнтер, скорчив физиономию, хмыкнул:

— Давай оставим эти философические споры о нравственности. Мне вот интересно: а ты сама… Как же? Помнится, ты просила и лицо тебе омолодить, и груди. Только знай: ты ведь не тетя Амалия, с тобой-то я точно не удержусь… И никаких нижних рубашек! Только полная нагота.

Тетушка опять насмешливо фыркнула:

— Ой, а то я не знаю! Только не в то же время, когда Амалия… Давай я к тебе попозже буду приходить, когда все уже будут спать.

По многим наблюдениям, брат Генрих, а на втором этаже этой половины дома жили только они вдвоем, отличался примерной немецкой пунктуальностью: подошло время спать — спим, время вставать — встаем. И никаких там: «что-то не спится», «поваляться еще хочется». Орднунг, мать вашу! То есть, племянника это устраивало более, чем полностью. Но…

— А где сейчас Амалия, скажи-ка, Сюзи…

Встав, он подошел к сидевшей на стуле женщине.

— Ты опять? — как будто в испуге, прижала она руку к губам.

Только не очень-то правдиво у нее получилось.

«Не верю!».

— Так где Амалия, Сюзанна? — он потянул ее за руку, заставляя встать.

— На кухне… — сдавленно пискнула тетушка.

— Ага… Значит, мы вполне успеваем. Тебе же понравилось в прошлый раз? Когда ты над столом склонялась? Давай повторим, красавица…

Через пару дней, когда Гюнтер вновь остался «на дежурстве», после обеда Сюзанна пришла за ним:

— Мы решили, что в моей спальне это будет делать более удобно. И без стука в комнату никто не войдет, да и объяснить твое присутствие, в случае чего, будет проще: скажу, что попросила шкаф отодвинуть, приборку затеяла.

На лестнице она остановилась, заставив Гюнтера задержаться, и шепотом, на ухо:

— Мы там ширму поставили, кровать от двери отгородили. Амалия, как и договаривались, в ночной сорочке. Только все одно стесняется, просто жуть! Ты уж придержи язык, племянничек, не остри, как ты со мной обычно…

— Да что я, не понимаю, что ли? — раздраженно ответил парень, — Я буду — сама корректность. Доктор, он и есть доктор!

Тетушка фыркнула:

— Ага… А сегодня ночью… Доктор! Ты до чего меня довел? Как еще удержалась, чтобы в голос не кричать.

Кид протянул руку и сжал очень приятную на ощупь попу женщины:

— Но ты же довольна осталась?

— Перестань! — сжав губки, отбросила «похотливую ручонку», — А то больше не приду!

Они чинно зашли в комнату. Гюнтер осмотрелся, ему крайне редко приходилось здесь бывать. Да что там — крайне редко? Он и не припомнил, а бывал ли он здесь ранее?

«Уютно! Уютно и по-женски чисто. Порядок — идеальный. И… Запах женщины!».

За раскладной ширмой, на узкой кровати, лицом уткнувшись в подушки, лежала тетушка Амалия.

«Здесь и правда — лишний раз не пошутишь. Надо как-то… Здесь же что-то говорить нужно, а что? Ладно, будет видно!».

— Тетушка! — позвал он негромко.

— М-м-м? — промычала скромница.

— Милая тетя… Я что хотел бы сначала сказать? Ты должна воспринимать меня просто как доктора.

Эта тирада, похоже, удивила Амалию, ибо она чуть приподняла голову, покосилась и оценила его взглядом:

— Ты знаешь, Кид… Почему-то не получается. Доктора же — они все солидные, в возрасте, а здесь ты, совсем юный мальчишка.

Сюзанна, присев на стул возле приоткрытой двери чтобы бдеть, засмеялась:

— Помнишь, Лия, как несколько лет назад в город приезжал молодой доктор? Он еще по женским болезням специализировался. И ведь молва была, дескать, из самого Нью-Йорка, проездом… Почти случайно и очень известный где-то там… А все одно половина женщин заявили, что ни при каких обстоятельствах к нему не пойдут — больно молод!

Амалия развеселилась:

— Помню. Только хоть тот доктор и молод был, а все-таки лет тридцать ему уже было. А здесь…

— А здесь — я! — кивнул Гюнтер, — Это все предубеждения, тетушка. Просто предубеждения. Да ведь никто и не узнает!

— Вот! — еще больше приподнялась на кровати Амалия, — Именно, что никто не узнает. Как будто мы что-то предосудительное замыслили.

«Ну, может, я и замыслил бы что-то подобное, но — нет! Здесь даже предпосылок этому нет. Потому — просто лечим!».

— Ну все? Ты настроилась, тетя? —