Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

А он и не сможет! — Фырк предвкушающе потер свои маленькие мохнатые лапки. — О, я уже представляю его лицо! Когда он увидит, что какой-то провинциальный лекарь на самом деле по уровню силы почти магистр.

— Кстати, о силе, — я повернулся к Фырку, который все еще с восторгом разглядывал циферблат измерителя. — Я чувствую в себе огромный потенциал. Как будто внутри спит какой-то вулкан. Иногда, когда использую Сонар на полную мощность, физически ощущаю, что это только самая верхушка айсберга. Что там, гораздо глубже, есть что-то большее, неуправляемое.

Фырк посерьезнел, спрыгнул с прибора на стол.

— Это нормально для тех, кто слишком быстро растет в силе. Твое физическое тело и магическая Искра адаптируются к новому, непривычному уровню. Это как мышцы после слишком интенсивных тренировок — сначала они болят и дрожат, потом крепнут и привыкают. Главное — не форсировать. Не пытайся прямо сейчас разбудить весь свой потенциал, иначе можешь просто выгореть. Как слабая электрическая проводка — если пустить по ней слишком сильный ток, провода расплавятся.

— Разумный совет, — кивнул я.

Фырк хитро улыбнулся, показав свои крошечные острые зубки.

— Ну что, двуногий! Теперь, я думаю, ты это заслужил. Серьезно заслужил.

— О чем ты, Фырк? — нахмурился я.

— Думаю, пора показать тебе главную тайну Снегирева.

* * *

Владимирская областная больница. Кабинет временного консультанта-хирурга.

Игорь Степанович Шаповалов сидел за своим убогим столом, вцепившись в телефон. Это устройство за последние несколько часов стало продолжением его руки, связывающей его с самым важным, что у него было в жизни.

Прошел час с того момента, как ему позвонила Алена. Они сделали все, чтобы стабилизировать состояние парня до приезда скорой.

На фоне сбивчивых, полных паники докладов жены, он слышал самое страшное — мучительный, разрывающий душу, лающий, «стеклянный» кашель.

Каждый приступ кашля его собственного сына резал по сердцу острее любого хирургического скальпеля.

«Я слышал этот кашель сотни, тысячи раз за последние проклятые дни. У чужих детей. Я лечил их, спасал, утешал их рыдающих родителей. Говорил им дежурные, пустые фразы: „Все будет хорошо“, „Мы сделаем все возможное“, „Не волнуйтесь, он в надежных руках“. И вот теперь карма, или судьба настигла меня. Теперь мой ребенок кашляет битым стеклом, а я заперт в трехстах километрах от него и ничего — НИЧЕГО! — не могу сделать».

Скорая задержалась, но все же приехала. Он услышал это по голосам. Фельдшеры стали оперативно грузить Мишку на носилки и спускать вниз.

Шаповалов специально не стал им мешать. Но когда он услышал звук захлопывающейся дверь, заводящегося мотора и сирены, тут же сказал:

— Алена, дай трубку старшему фельдшеру! — скомандовал он, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал как голос Мастера-целителя, а не обезумевшего от страха отца. — Быстро!

Шум, какая-то неразборчивая возня, приглушенные голоса, звук передаваемого телефона. Потом молодой, неуверенный, явно испуганный голос:

— Фельдшер скорой помощи Антон Мельников слушает…

«Мельников… Не знаю такого. Молодой, судя по голосу. Неопытный. Черт, почему не Белова? Почему не кто-то из опытных, старых волков?»

— Мельников, это Мастер-целитель Шаповалов, заведюущий хирургического отделения Центральной Муромской больницы! — он рявкнул в трубку так, что, казалось, даже в соседнем кабинете наверняка услышали. — Докладывайте состояние пациента! Быстро и четко! По всем жизненно важным параметрам!

— Температура тридцать девять и восемь по Цельсию… — голос фельдшера дрожал, как у студента на первом экзамене. — Сатурация кислорода восемьдесят семь процентов… Частота дыхательных движений тридцать восемь в минуту… Мы дали жаропонижающее, парацетамол в сиропе, и…

— Какое к черту жаропонижающее⁈ — Шаповалов ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула эмалированная кружка с остывшим кофе. — Вы что, уши себе заткнули⁈ Вы слышите его дыхание⁈ Слышите эти хрипы⁈ Это начинающийся отек легких! Острая дыхательная недостаточность на фоне токсического альвеолита! Преднизолон! Шестьдесят миллиграммов внутривенно, НЕМЕДЛЕННО!

«Идиоты! Тупые, безмозглые, слепые идиоты! Учили их, учили в этом проклятом меинституте, а они до сих пор не могут отличить простую детскую лихорадку от начинающегося отека легких!»

— Но… но по протоколу при неосложненной «стекляшке» гормоны назначают только в условиях стационара… — начал было оправдываться фельдшер.

— Это ОСЛОЖНЕННАЯ форма, кретин! — Шаповалов уже не сдерживался, переходя на крик. — У ребенка — РЕБЕНКА ШЕСТИ ЛЕТ! — развивается острая дыхательная недостаточность! Каждая минута вашего промедления снижает его шансы на выживание вдвое! Я, Мастер-целитель Игорь Степанович Шаповалов, регистрационный номер лицензии М-четыре-восемь-три-два, ПРИКАЗЫВАЮ вам немедленно ввести преднизолон! Всю юридическую и моральную ответственность беру на себя! Записали номер моей лицензии⁈

— З-записал! Выполняю! — фельдшер, кажется, даже обрадовался, что с него сняли всю ответственность за нестандартное врачебное назначение.

«Трус. Боится ответственности больше, чем смерти пациента. Таких бы гнать из медицины поганой метлой, на стройку, кирпичи таскать. Разумовский бы мешкать не стал».

Шаповалов слышал, как на том конце провода отдают суетливые команды: «Преднизолон, ампулу!», «Шприц на двадцать кубов!», «Физраствор для разведения, быстро!».

Слышал, как Алена всхлипывает, пытаясь успокоить Мишку. И самое страшное — он слышал, как его сын кашляет все надрывнее, все отчаяннее, словно действительно пытается выкашлять из своей маленькой груди горсть острых, режущих осколков стекла.

— Введено! — доложил фельдшер через минуту, которая показалась Шаповалову вечностью.

— Кислородную маску настройте на максимальный поток! Пятнадцать литров в минуту! Не меньше! И немедленно готовьте интубационный набор на случай дальнейшего ухудшения! Детский, размер четыре с половиной!

— Но я… я не умею интубировать детей… — голос фельдшера стал совсем жалким и писклявым. — Нас этому не учили толком, только на манекенах один раз показывали…

Не умеет.

НЕ УМЕЕТ!

Моему сыну может понадобиться экстренная интубация, чтобы спасти его от удушья, а этот недоучка, этот дипломированный кретин НЕ УМЕЕТ!

— Тогда МОЛИТЕСЬ, чтобы не пришлось! — Шаповалов сжал телефон с такой силой, что пластиковый корпус жалобно хрустнул. — И гоните лошадей! Через сколько будете в больнице⁈

— Минут двадцать, если нигде не встрянем…

В этот момент в трубке раздался страшный звук. Громкий хлопок — как выстрел из крупнокалиберной винтовки.

Пронзительный визг тормозов. Скрежет рвущегося металла. Глухой, сокрушительный удар. И крики. Женские, мужские.

Потом — тишина. Страшная, неестественная, гнетущая тишина, прерываемая только тихими стонами и далеким детским плачем.

— ЧТО СЛУЧИЛОСЬ⁈ — заорал Шаповалов, вскакивая со своего скрипучего кресла так резко, что оно с грохотом отлетело к стене. — ЧТО ЭТО ЗА ЗВУК⁈ АЛЕНА! АЛЕНА, ОТВЕТЬ МНЕ!

Шум,