Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

почивает на лаврах в своем выстуженном и белом, как кость, опорном штабе… смысл вообще хоть чем-то закидываться, когда мерзкие трансплантаты, куски мертвых детей внутри меня, вечно будут разгонять по всему телу… как там Джек сказал?.. темную лимфу».

Неприятная дрожь сотрясла ее (кислота начала действовать?), когда она вспомнила, как приняла наркотик, не задумываясь, – тут скорее сам наркотик принял ее, отдал строгий телепатический приказ, минуя ее сознательную волю, требуя высвободить что-то из темных морей ее сознания, поднять со дна старый, оплетенный водорослями галеон и повести хоть куда-нибудь, прочь от этой беспощадной реальности, полной беспощадных монстров. Ей просто требовалось уплыть, и сейчас она доверилась бы даже слепому, выжившему из ума капитану. В нашем городке родном жил да был моряк один, он рассказывал про жизнь в тихом крае субмарин…

«Все-таки шибает помаленьку», – отметила про себя Сара. Интуитивный страх охватил ее, когда ожил злобный внутренний голосок и напомнил: не нужно искать повода принять дурь, сам мир – это что-то, от чего должна помочь дурь; мир очень большой и страшный, это ЗЛОЕ место, Сарочка, и только дурь может помочь тебе сбежать хоть ненадолго от этого беспроглядного, беспросветного ЗЛА.

Зло, зло… Короткое слово имело архаичное, ритуальное звучание. Черные плащи злых служителей культа… темные делишки извращенцев вроде маркиза де Сада и целые главы, посвященные феодальным распрям Европы… Зло – кошмарное змееподобное существо, опасное слово из трех букв (как и, скажем, «нож»), стылое и скользкое, и довольно-таки, если подумать, старомодное… У з-з-зла белые з-з-зубы, как у акулы, или у з-з-змеи, или у Бенедикта Говардса, засевшего в белом храме з-з-за горами… храме силы Бога С-с-смерти. Зло – это мокрые з-з-зеленые твари под мшистыми камнями, в сине-з-з-зеленом с-с-сиянии луны, пирующее на жиз-з-зненных соках трупов… трупов детей, из-з-зломанных, ис-с-стекающих кровью…

Зло, зло, зло! Зелень и синь кружилась под куполообразным потолком. Зеленые и синие пятна – как злые осьминоги. Шум прибоя – это вздох злого морского чудовища, всплывшего со дна бездонного черного океана, и, эй, где же ты, бравый капитан, милый усатый морячок-толстячок, способный спасти меня от этой гадины с сухой кожей, сухой, как воздух в этой комнате-тюрьме, где же твое спасительное судно? Спаси меня, унеси меня вдаль, «вдаль по ветру и волне, и была желтым-желта субмарина в глубине».

ЗЛО! Такое короткое слово – и так много древней, первобытной силы в нем! Вечное и неизбежное ЗЛО! В Бенедикте Говардсе чувствовалась древность – тошнотворная злобная древность, как будто он проживал свою жизнь задом наперед, как будто тень будущего на миллион (лет, а не долларов, хотя в его случае и долларов тоже, ха-ха), пропахшего мощью и безумием, страхом и потом, уже сделала его какой-то нечеловеческой тварью. И не было доселе в истории страны более мертвого человека, ходящего, будто живой… миллионы лет, еще даже им не прожитых, уже сейчас ферментировали душу этого человека, сделали его чахнущим над златом вампиром, кровопийцей, падшим ангелом раковой опухоли, мертвым – но так и не умершим.

Ибо Говардс теперь бессмертен.

«Поцелуй меня, и ты будешь жить вечно. Ты можешь стать жабой, но ты будешь жить вечно». Перед ее глазами пронеслось гротескное видение из зеленого пластика – в одной из съемных квартир эпохи Беркли (ощущается как другая геологическая эпоха) была штука эта, игрушка этакая, комично-ужасающая, косоглазая, облитая зеленой полимерной слизью гигантская пластиковая жаба, сидящая на зеленом пластиковом листе кувшинки посреди этакого мультяшного болота, в окружении жабят, ну или просто жабок поменьше. И все эти более мелкие жабы пытались дотянуться до свитка, который монстр-жабище сжимал у себя в воздетой вверх, словно в нацистском приветствии, лапе. И на свитке том значилось: «Поцелуй меня, и ты будешь жить вечно. Ты можешь стать жабой, но ты будешь жить вечно».

И лицо жабы начало меняться, когда звуки прибоя захлестнули Сару, словно огромная черная волна зла. Комичные прищуренные глазки превратились в холодные и темные очи Бенедикта Говардса, а смешная мультяшная ухмылка превратилась в гримасу, абсолютно безжалостную, хищную, нестерпимо всеведущую. Прыгающие в восхищении фигуры у ног этого монстра были зелеными пластиковыми людьми в огромной толпе, кучей дрожащих живых тел, тянущихся ввысь, к небу, и эти тела изо всех сил стремились попасть в широкую жабью пасть, чтобы быть пережеванными, разделанными на ломтики дымного ароматного человечье-лягушачьего мяса. Бенедикт Говардс, огромный идол жаб, рептилия и амфибия, человек и холодильник, высоко держал свиток, как факел статуи Свободы, монументально возвышаясь на фоне изрезанных, окровавленных небес, и в его отверстые уста стремился влиться огромный людской поток прыгающих к небу – так искорки порой взмывают ввысь от трескучего костра, маленькие, незначительные частички большого огня. «Поцелуй меня, и ты будешь жить вечно, – разил призыв со свитка. – Ты можешь стать ЖАБОЙ, но зато ты будешь ЖИТЬ ВЕЧНО!»

Символ бессмертия.

«В этом, – подумала Сара, – и заключается бессмертие Говардса. Конечно, мы целовали эту жабу. Лобзали прямо во влажные зеленые уста, похожие на пульсирующие железы, что служат неведомой цели в этом примитивном доисторическом организме. Жабьи уста знай себе скользят по нашим телам, как губы грязного старого извращенца. Они одновременно и снаружи, и внутри. Они лижут и сосут. Они истекают слюной, окрашенной кровью детей. Грязно-зеленая бессмертная тварь…»

Сара вздрогнула, пытаясь отогнать это видение, посмотрела через стеклянные двери на темнеющее небо над городом. Звуки прибоя обтекали ее, как вековечный, всезвучащий стон мира. Тоска, острая и постылая, охватывала ее, когда глубокие тени, разбросанные по углам комнаты, налились зеленым – стылый синий же, промелькивая где-то на самых краях поля ее зрения, так и остался оттенком моря. Вдруг разделительная стена между зелено-болотной реальностью зловонного зла, окутавшего ее, и плоской картиной реальности, панорамы города за стеклянными дверями, перевернулась – и Сара поняла, что больше не может себе позволить роскошь смотреть изнутри; надо выйти, попасть любой ценой наружу.

Волнистый сине-зеленый свет дрожал позади нее, как лес щупалец, и рев прибоя был подобен вздоху огромного морского животного, выброшенного на берег и умирающего: и все, казалось, прижимало ее к стеклу, будто за ней вырос пузырь и теснил ее наружу, давя и принуждая, пузырь, полный гнусных трупных газов со дна маслянистого зеленого болота. Сара физически ощущала это давление – будто слепые зеленые монстры, скрывавшиеся до поры в самых непостижимых кавернах ее разума, вырвались из глубин и принялись дружно выталкивать ее сознание из ловушки черепа.

Она застонала, прижалась к стеклу, дико вывернула открывающий механизм, но когда дверь наконец отъехала в сторону, оказалась в