Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

О, белизна ее тонко пахнущей кожи – праздник для глаз… исполненная плавных линий нагота в обрамлении расхристанного черного бархатного халата… Сара лежала, раскинув в бессознательном приглашении ноги, на оранжевом диване, отстраненно покачивая головой в такт музыке. В ее пальцах тлела сигарета «Акапулько Голдс» (пепел сыплется на ковер, черт), и огоньки цветомузыки чарующе непристойно ласкали ее роскошную плоть тысячей сверкающих пальчиков. На ее лице цвела открытая миру улыбка, улыбка дикого детского счастья, еще не поруганной детской наивности, и где-то за этим пасторальным фасадом, в недра ее тела, был запрятан мерзкий раковый биоматериал, патогенная форма жизни, что разгоняла по телу темную лимфу зла, в которой вечными отзвуками звучали крики убитых, уничтоженных вплоть до последней хромосомы мертвых детей, белых и, куда же без этого, черных… Но не стоит, не стоит об этом думать!

Пусть перед глазами задержится этот образ. Прекрасный образ, самый главный в темной церкви разума Джека Баррона со времен Беркли, Акапулько, Лос-Анджелеса… Сара будто и не старела – реальная и идеальная, с упругой грудью, с гладкой кожей, с распущенными светлыми волосами. Она здесь, в его квартире мечты, в подконтрольном ему континууме калифорнийской грезы; стоит только принять вещи такими, какие они есть, – и она всегда будет тут, вечно живая, с вечно живыми и жаждущими половыми железами… Но где-то там, под мягкой, зовущей наготой – темные включения, вкрапления зла, патогенные формы детской жизни, даже не взятой взаймы, а попросту отобранной — и темная лимфа знай себе сочится, сочится, сочится из них…

– Джек! Ты же промок до нитки, глупый! Ну зачем под дождем-то стоять…

Она вскочила. Ее грудь красиво подпрыгивала под черным шелком, когда она босиком бежала к нему. И Джек тоже двинулся навстречу ей, сбрасывая мокрые туфли (к черту этот ковер!) и снимая пиджак. Игривые пальчики Сары стянули с него рубашку, и сам он ловко вывернулся из брюк, отшвырнул их, и они застыли друг перед другом, слегка касаясь друг друга – она в этом роскошном черном халате, он в простых темно-синих «боксерах».

Ее взгляд, безмятежный взгляд из прошлого в Беркли в нью-йоркское настоящее, был Вечностью. Эти глаза победили и завоевали Джека однажды; они не уставали побеждать и завоевывать его теперь. Они могли делать это целую вечность!.. Вечно свободные, вечно девичьи глаза, манифестация непреходящей юности, полные желания обладать и давать… но где-то там, в глубине…

«Как было бы здорово, если бы вскрылось, что Бенни нас просто облапошил! – думал Джек. – Но, увы, это мне придется завтра облапошить Сару. Завтра вечером, любовь моя, ты узнаешь, какой он – твой великий народный герой. Завтра, когда я начну громить одного за другим конкурентов Бенни Говардса, вместо того, чтобы нанести удар ему самому, ты все поймешь. Это я не сумею от тебя скрыть – но, по крайней мере, ты никогда не узнаешь, что спрятано в твоем теле, кто оплачивает наш бесконечный счастливый банкет. Бросишь первый взгляд – и все будто бы идеально; но темная лимфа сочится, сочится, сочится где-то там, в глубине…»

Он отвел взгляд от ее невинных инкриминирующих глаз и сосредоточил внимание на ее зовущем к тактильным взаимодействиям теле – утлый треугольничек промежности, груди, свободно и естественно нависающие над немножко ввалившимся животом. Родинка, чуть смещенная от оси тела, красовалась над пупком, будто дублируя его. Взгляд Джека пополз ниже, как жук (Жук?..) к ее гладкокожим, налитым приятной полнотой женским бедрам. Такие тактильные! Такие гиперреальные! Она – как изваяние Микеланджело, выполненное из натуральной плоти в натуральную величину… более живая, чем сама жизнь… и, если играть в игру Бенни до конца – такой она и будет всю (вечную!) жизнь…

– Джек… – Она улыбнулась, мягко вздохнула, неверно истолковав его взгляд, позволила черному бархатному халату соскользнуть с плеч. Когда она высвобождала руки из рукавов, ее грудь призывно вздыбилась ему навстречу. Вскоре он уже ощущал мягкость ее грудей своим торсом, когда они сошлись; его сознание восхищенно застыло на границе меж их тел, и он внял силе ее крепких женских рук, сцепленных у него за спиной – сильных, молодых, неистово нежных женских рук, молодых, сильных и гладких, как… как у здоровой самки животного, как у молодой, как у сильной, как у здоровой, как у вечной.

Она со смехом потерлась о его грудь, зацепила его голой ногой и толкнула назад всем своим весом. Джек позволил себе упасть – и нежно, но неудержимо притянул Сару к себе, чувствуя мышцы ее плеч под атласной мягкостью кожи, под своими пальцами, чувствуя ее живот, прижимающийся к его животу. Плоть к плоти! Она стащила с него «боксеры», и ее тело затрепетало верхом на нем, излучая чарующие гармонии, и он обхватил обеими руками ее мягкие и подвижные ягодицы. Мягко-крепкие ляжки Сары сдавили его с обоих боков, подталкивая к влажной разгоряченной щели и распаляя, и он чувствовал, как ее короткая лобковая поросль любящей мелкозернистой наждачкой трется о мягкие кудри на его лобке. Губами и языком она выписывала на его груди влажные горячие следы, покусывала его за шею и подбородок, сверкая маленькими, чуть неровными зубами; розовый кончик ее языка игриво показывался наружу, и он, понаблюдав за этой его игрой в прятки немного, блаженно смежил веки, позволив своей нижней половине тела включиться в единый ритм, синхронизироваться и гармонизироваться с нижней половиной тела Сары. Их губы сошлись, в этот раз – крепко, не желая разрывать эту связь. Дыхание стало одним на двоих, и Джек почувствовал, как пещеры его души открылись перед сутью и сущностью Сары. Она билась на нем, будто неистовый фонтан голой плоти, и выгибала спину, когда он подавался вперед, в нее; вперед и назад – теплый язык Сары рвался ему в рот, сокрушая, видоизменяя натуру мужского-женского удовольствия, меняя эти натуры местами, переполняя его своей влажной инвазией. Ее язык был как отдельное существо, как трепещущий слепой организм, выползший из сокровенных глубин ее тела – тех глубин, в которых, перегоняя темную лимфу туда-сюда, притаились мерзкие патогенные чуждые новообразования, куски плоти мертвых детей, биоматериал зла. Он задыхался под напором ее языка – она набила ему полный рот пульсирующей плоти, и густой слюнный сироп, что заливался в него, был полон темной лимфы, потому что эта зараза уже наверняка по всему ее телу разошлась – сок, выдавленный из