Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

– А вот туда лучше не заглядывай! – выпалил он пронзительно и неистово. – Во-первых, без спецкостюма соваться нельзя – схлопочешь много лишних рентгенов. Во-вторых, поверь-ка лучше на слово… тебе такое видеть не захочется! Это плата для тех, кто уже прошел через облучение… там живой рак… гниющая, черная плоть… тела, разваливающиеся на части… ужасное зрелище, так мне говорят доктора. Я никогда там не был, не хочу видеть такое. Врачи-то к таким вещам попривычнее моего будут… но нам с тобой в том проклятом отстойнике делать нечего…

– Говардс, что ты несешь? Что ты, мать твою, здесь творишь?!

– Боже, Баррон, ты все еще не понял? При правильно подобранном режиме облучения железы этих детей можно сохранить в состоянии гомеостатического эндокринного баланса. Это практическое бессмертие: но с двумя большими недостатками. Первый: метод работает только с детьми до двенадцати лет, а это значит, никакой вечной жизни для нас, взрослых дядек. Второй: это все равно бесполезная затея, потому что доза облучения, необходимая для балансировки желез – сверхубойная. Хреново, правда? Мы нашли способ сделать этих детей бессмертными, но он их убивает. Как там, в том анекдоте: «Вскрытие показало, что пациент умер от вскрытия». Но их железы, их лимфоузлы – они не умирают, Баррон. После облучения они по-прежнему пригодны к использованию, сбалансированы таким образом, что позволяют человеку жить сколь угодно долго. Радиация не убивает этот биоматериал – пройдя специальную обработку, он может быть трансплантирован в новое, здоровое тело… поддерживать в нем жизнь… сохранять его живым, здоровым и молодым всегда. Операция простая, современный опыт микрохирургии гарантирует почти стопроцентный успех. Черт, тебе даже не потребуются все эти железы, достаточно удостовериться, что прижилась пара-тройка – и все, дело сделано, дальше организм осуществит перенастройку сам. Теперь-то хоть понял, что я имел в виду? В наших телах – уникальные ростки вечной жизни. Пусть они и не родные – они все еще служат нам добрую службу…

Чувствуя, как земля ускользает из-под ног, а перед глазами зловеще раскручивается психоделическая адская карусель, Баррон ощутил острое, безрассудное, гневное желание голыми руками вспороть собственное тело и вырвать с корнем «уникальные ростки вечной жизни», эту гнилую радиоактивную плоть, перегонявшую по его телу отобранный у кого-то другого, незаконно присвоенный ресурс вечной жизни. Страшные образы колыхались у него перед глазами: лица погруженных в кому детей, грязные пригороды Эверса, голова Генри Франклина, простреленная навылет, злая стальная оса, свистнувшая над ухом, бачок с мусором – тоже простреленный, но вместо положенных отбросов извергающий кровь и дымные нечистоты с тяжелым запахом; густые, как грязь, в которой Джек тонул, – черная, как переплетение тел обнищавших ниггеров грязь, гуталиновая жижа, экскременты бытия, чертившие неизгладимую борозду угольно-черного отчаяния в трепещущем комке плоти, именуемом «мозг Джека»…

– Говардс, ты сущий гребаный доктор Менгеле! – крикнул Джек, срываясь на тонкий визг, истеричный, несолидный. – Чудовищный выродок! Ты не имеешь права жить! Я тебя с землей сровняю, клянусь – не одним способом, так другим! Помни про запись разговора… черт, я убью тебя, даже если ты пристрелишь меня сейчас на месте! Давай, прикажи своим гориллам грохнуть меня! Так только лучше! Давай, пусть застрелят меня! Давай! Ну! Я все равно уволоку тебя за собой в могилу… ублюдок… грязный ублюдок, душегуб…

Со звериным рычанием он бросился на Говардса, почувствовал, как кончики его пальцев коснулись сухой, чешуйчатой кожи на шее богача… и тут охранники схватили его, оба – за обе руки, удерживая в непреодолимом двойном захвате.

– Душегуб? – взревел Говардс. – И чьи же души я загубил? И что есть «душа», как не затхлый миф церковников! Мы с тобой живы, двое детей бедняков – мертвы. Сколько бы эти дети прожили? При большом везении и солидном округлении – лет сто. Потом, как ты ни изворачивайся, эти детишки, не нужные даже собственным родителям, потрепанные и побитые жизнью, очутились бы в одном и том же месте – в могиле; хорошо, если это будет не безымянная могила! Ну да, мистер Чистоплюй, как видишь, за два миллиона лет жизни нужно заплатить двумя обычными жизнями. Но счет – сто к одному, к одному гребаному миллиону лет в нашу пользу! Ну да, жизнь несправедлива, Джек. Никакого равенства, как ты уже наверняка догадался, не существует. Так кто из всех нас толковее – неприкаянные личинки черномазых или мы с тобой? Только отказываясь от бессмертия для лучших из лучших, мы и становимся душегубами – добровольно бросаемся в черные воды забвения, позволяем кругу теней сомкнуться… трубки в носу и в глотке, стервятник, рвущий клювом печень великодушного Прометея – вот где истинное душегубство…

Пока Говардс толкал пламенную речь, брызжа слюной и закатывая глаза, напоминая сейчас как никогда бешеную собаку, клонясь к нему вплотную – лицо к лицу, жар ярости к жару ярости, – Джек чувствовал, как холодеет внутри, удаляется на световые года от себя и от кинестетического ужаса перед биоматериалом, трансплантированным в него. Белки глаз Говардса превратились в два маленьких черепа – символы смерти! – на экранчике его стремительно удалявшегося во внутренний космос разума. Джек искал опору – и обрел ее в разветвленной спутниковой сети, образовавшейся между его сознанием и диким огнем безумия в глазах Бенедикта Говардса.

«Сохраняй хладнокровие, – напомнил он себе. – Ты – офигенный Жук Джек Баррон, и еще ты жив». Заручившись этим знанием, Джек успокоился и вернулся в реальность, в этот симулякр видеофона-телеэкрана, чьи волны-помехи усмирили и охладили его получше всякого холодного душа.

«Я должен остановить Говардса, – рассуждал он. – Убить, прикончить, вот и все. У меня есть средства избавить мир от него. Есть запись разговора, где этот гад цинично сознается в убийстве Хеннеринга. У меня есть выход в эфир… к ста миллионам американцев… и за меня впрягутся республиканцы… Грег Моррис гарантировал мне защиту; мне – а значит, и этим мерзким вкраплениям чужой плоти во мне, омытым в крови убиенных детей… Боже, Боже…»

Он увидел, что Говардс также вернулся на более управляемый уровень реальности.

– Ну хоть теперь понимаешь, почему ты в моей власти, Джек? Убийства детей… ну да, конечно, с юридической точки зрения это все еще убийства! И мне придется долго, упорно работать, прежде чем я смогу переписать закон… прежде чем мы перепишем закон, так как ты со мной в одной упряжке, Баррон, ты вляпался в эту грязь. Могу поспорить, ты даже не прочел мелкий шрифт договора. А ведь там имеется славный пунктик, оговаривающий, что ты принимаешь на себя все юридические последствия своего бессмертия. Или ты